Сначала, через сочетание протестантизма и капитализма рождается идея превознесенной исключительности, которая является единственной заслуживающей уважения и почета. В природе капитализма действительно есть стремление к превознесению успеха и имплицитное обещание того, что у каждого есть шанс достигнуть сверхординарного богатства. Более того, по мере развития, неограниченный капитализм стремится все к большей и большей эффективности – на смену исключительным 10% приходит исключительный 1% потом 0,1%. Параллельно, в культуре XVIII – XIX века стремление к исключительности было усилено движением романтиков от Байрона и Пушкина до Вудсворта и Блейка. Предел этой логики ницшеанский сверхчеловек. По мере реализации того факта, что каждый не может быть исключительным, рождается массовое озлобление, капитализированное Марксом, объявившим, что исключительность принадлежит группам – весь рабочий класс внезапно стал таковым. Одновременно, под влиянием Фрейдизма произошло переоткрытие уникальности как психологического феномена, основанного на сексуальности. Так рождается современное Я, которое автоматически исключительно либо в силу принадлежности к правильной группе угнетения, либо в силу особого сексуального желания. Это Я не связано с обществом кроме как через отношения угнетения и власти, а его главная цель – «выразить себя». Я – единственная задача которого постоянное переопределение самого себя в мире в поисках большей уникальности и одновременное требование к реальности и окружающим его людям изменяться в соответствии с постулатами этой воли. Более того, в мире терапевтических личностей царит то, что Алисдейр Макинтайр обозначил как «эмотивизм» - любые моральные суждения осмысливаются через призму чувств и предпочтений, то есть мораль не является чем-то структурирующим сообщество, при этом загадочным образом все должны уважать чувства друг-друга.

Терапевтический человек современности рождает абсолютно новую культуру, которая действительно не сочетаема с прошлым. Язык ответственности, долга и закона сменяется на «право на психологический комфорт и счастье», а последняя категория – безгранична. Споры о том, как слова наносят психологический вред, апелляция к чувствам в судебных решениях и государственных законах – следствие того факта, что объектом политики становится самый интимный внутренний мир. Параллельно на общество возлагается невыполнимая задача – если равенство перед законом достижимо, то общество, в котором чувства каждого уважаются до такой степени, что он чувствует себя исключительным – просто невозможно.

Наконец, в сочетании с технологическим прогрессом, нематериальность чувств рождает соблазн полностью отказаться от связи с реальностью. В конце-конце мысль о том что Я – Александр Македонский и ростом в 3,5 метра, может делать меня счастливым, но никогда не может быть частью реальности. Однако в мире победившей терапевтической личности ради моего «психологического комфорта» общество обязано подыгрывать мне в этой иллюзии, чтобы не ранить мои чувства.

И в другой крайности, доведенная до предела картезианская революция с терапевтическим человеком - ее венцом, распространила в элитах взгляд на человека как на оторванный чистый лист бумаги, на котором можно написать что угодно и реализовать какой угодно проект. Картезианский миф продолжает питать амбиции элит – реформаторов, уверовавших в собственное всесилие. В конце концов мысль о том, что люди могут легко адаптироваться к любой среде, существовать в монотонной жизни лишенной красоты, смысла и без глубоких семейных и дружеских связей, в полном отрыве от контакта с реальностью, оставаясь при этом каким-то образом счастливыми, могла родиться только из такого мировоззрения.