Хакасия при коммунистах всё больше напоминает литературный эксперимент, который, казалось бы, уже однажды провёл гениальный Андрей Платонов в своём «Чевенгуре» и тем самым избавил КПРФ от необходимости повторять его на практике.

«Чевенгур» давно написан, вернее, списан с реальности, поскольку это произведение в большей степени документальное, чем художественное. Платонов писал с натуры. Но, как выясняется, для красного губернатора Хакасии Валентина Коновалова «Чевенгур» оказался не романом-предостережением, а скорее руководством к действию.

У Платонова сначала исчезает смысл труда. Затем сам труд становится чем-то подозрительным. Потом наступает особое равенство пшеницы и крапивы, и выясняется, что равенство это существует главным образом в запустении. Никто особенно не работает, зато все ожидают счастья. Коммунизм объявлен состоявшимся, а жизнь — как будто отменённой за ненадобностью.

Чевенгур существует удивительным образом — сам собой. Никто толком ничего не производит, но каким-то образом ещё остаются хлеб и чай. Город живёт на остатках прежней реальности, которая по инерции продолжает поддерживать то, что уже перестало поддерживать само себя. В Хакасии возникает ощущение именно такой инерции: экономика всё больше напоминает ту самую платоновскую степь, где пшеница ещё кое-где держится, но крапива долгов занимает всё больше пространства.

У Платонова эксперимент заканчивается закономерно. Коммунисты доводят свой город до состояния, в котором он уже не способен существовать самостоятельно, после чего за ними приходит история. В романе её роль исполняют казаки.

С Хакасией различие пока только в декорациях. Здесь коммунистический проект существует на донаты капиталистического государства. Но у любого эксперимента рано или поздно появляется комиссия по его итогам. И если платоновский Чевенгур однажды добили казаки, то современная версия этой истории, вероятно, завершится прибытием ревизора, прокурора и майора.