Как родился пролог
Пост для критиков я обязательно напишу, но сегодня хочется рассказать другое.
Пару лет назад, когда книга была ещё даже не замыслом, а так, зачатком мысли, мы с мужем ездили по Поволжью. Гуляли по Йошкар-Оле, заглянули в Чебоксары и к родственникам в Шумерлю.
Муж много рассказывал про родные места. И мне как-то запомнился один момент.

Мы почти бежим по Воскресенскому мосту, поскальзываемся, прячем лица, носы — мороз кусачий, минут тридцать, жуть, — и муж, чтобы нас как-то развлечь, начинает рассказывать. О том, что в его детстве были страшно популярны всякие маги: знакомые ездили к ним, просили снять порчу (еда вдруг стала портиться в доме), снять сглаз, вылечиться. Те что-то шаманили — и все разбегались по своим делам.

А ещё, говорит он, были бабки-знахарки. Жили они в глухих деревнях, и к ним ехали с поклоном и с самым сокровенным, ну или с банальным и очень земным.

И приходили туда не рассказывать, а слушать. Ты садишься на лавку — и бабка сама говорит тебе, с чем ты приехал. Достаёт свечку, водит вокруг. Читает заговоры на чувашском или на смеси с русским. В углу иконы, на столе святая вода. И воск льют в воду, шепчут на соль и на хлеб.

И тут он вспоминает, как однажды сам ездил с мамой к такой бабушке.

Я слушала, а в голове уже собиралась картинка. Машина, в ней маленький Матвей, которого укачало, ему плохо и хочется домой. Он приезжает — а вокруг лес. И страшно. И баба Рада, которая совсем не та, кем кажется.

Так и появился пролог. Он почти не менялся с первой версии.