Несколько лет назад я стоял вечером на вокзале в Хельсинки, и ко мне шел подвыпивший финский мужичок. Смурной, из тех, кого у нас обычно обходят по дуге. А я стоял и был совершенно спокоен. Не было той фоновой собранности, которая у меня включается сама на любом вечернем вокзале: кто-то может подойти и что-то спросить, и надо сразу понимать, отвечать или бежать. Я даже не повернул головы. Тумблер, который во мне щелкает с юности, не сработал. Месяца через три я оказался поздно вечером на Ладожском, почти таком же вокзале, даже плитка того же цвета, и тумблер щелкнул сразу, еще на входе. Плечи сами собрались, взгляд пошел по лицам. Тогда я подумал, что мне не повезло с этой тревожностью. Хочется же чтобы было на изи. Сейчас думаю наоборот.

Мой тумблер смонтирован в начале девяностых. Когда выбираешь дорогу из школы, чтобы не встретить дворовую компанию. Когда учишься различать глаза, в которые лучше не смотреть. Когда заранее разучиваешь ответ на вопрос «ты кто по жизни». Я не считаю это достижением и никому такого детства не желаю. Но от этого формируется некая мышца. И тумблер, который щелкает сам, как метроном. А финский мужичок вырос там, где несколько поколений подряд не надо было выбирать дорогу. Вокзал - просто вокзал, пьяный - это пьяный, полиция приезжает, суд судит. Хорошо ли так жить? Конечно, хорошо. Я бы и сам хотел. Но сейчас вопрос в другом: что происходит с людьми, которые долго живут вне стресса, когда жизнь снова становится жесткой? А она становится всегда. Спокойные десятилетия в истории - исключение, которое ошибочно некоторые товарищи принимают за правило.

Мышца, которую не нагружают, не исчезает сразу. Она худеет, и ты этого не заметишь, пока не надо что-то поднять. Это же происходит и с целыми странами. Посмотрите на Европу и на то, как она живет с приезжими. Люди, выросшие в жесткой среде, привыкли продавливать свое, потому что иначе там не выжить. Это не хорошо и не плохо, их так натренировала жизнь. А у местных за десятилетия покоя атрофировался навык отстаивать собственные правила. Потому что для этого нужен конфликт, а конфликт они воспринимают как исключительно некомфортную ситуацию. Сделать замечание в вагоне еще можно. А вот выкинуть хама в тамбур - невероятно. Проще отступить на шаг, найти объяснение, назвать это терпимостью и пойти пить кофе. Правила и порядок терпят крах. Вопрос не в силе приезжих, вопрос в том, что хозяевам неудобно. Деятельная мышца атрофировалась.

Я проверял это на себе в меньшем масштабе. У меня были годы в бизнесе, когда рост шел квартал за кварталом и казалось, что так будет всегда. И я расслабился. Перестал заниматься эффективностью, не резал лишнее, не задавал въедливых вопросов ни себе, ни команде. Зачем, если деньги приходят сами? Любой сложный разговор можно было отложить до следующего квартала, и следующий квартал его снова откладывал. Я называл это доверием, а это была обычная сытость. Зажратость это была. Знаете, что случилось дальше? Когда рынок пошел вниз и оказалось, что тяжелые решения надо было учиться принимать раньше, спокойно, в хорошие годы, а не сейчас, в спешке и нервах. Даже с моими девяностыми за спиной хватило нескольких сытых лет, чтобы мышца обмякла. А если сытых лет не несколько, а десятки? Сейчас думаю, что жизнь без стресса опасна опасна тем, что отменяет тренировку мышц, без которых не выжить. В реальном мире, а не мире розовых единорогов и справедливости.

Поэтому мой ответ - нет. Жить вне стресса приятно, но небезопасно. Покой ни от чего не защищает. Он только откладывает встречу с жесткой реальностью. И затем неизменно отправляет на встречу с нй людей, которые давно не были в форме и не знают об этом. Мышцу нельзя накачать в тот день, когда понадобилось поднять тяжелое. Ее качают заранее, когда поднимать вес полегче, потом - тяжелее и тяжелее. Тот финский мужичок, наверное, и сейчас спокойно идет вечером по своему вокзалу. Плитка того же цвета, поезда те же, никто не оборачивается. Только тумблер у него не щелкает. Ему его не смонтировали.