Барнамон как бы ни хотел, не мог принять очередных заверений жены соблюдать договор супружеского молчания.

Семья семьёй, но игнорировать официальный документ было не в его натуре.
В контракте ясно оговаривалось: молчание должно быть равномерным, глубоким и главное — вдумчивым.

Она всё ещё настаивала, что молчала в точном соответствии с графиком и всеми прописанными условиями.

Но Барнамон знал: внутренний саркастический монолог не является формой молчания.
К тому же её молчание не было линейным или протяжённым — оно шло витками, запинаясь.
Порой оно даже начиналось до её появления в комнате.

В результате весь смысл молчания оказывался закопанным под намерениями.

Он же — существо прямолинейное и воспринимал пространство, как граф:
если «А» подписано с «Б» — значит, «С» наступает. Но в их случае «С» наступало раньше «А». А «Б» не наступало никогда вообще.

В любом случае она предполагала, что от союза танка и кита ждать чего-то другого не приходилось.