О памяти, которую отняли

На этой неделе ушёл из жизни Виктор Шмыров. Во всех некрологах его называют «создателем музея «Пермь-36». Это правда, но не вся.

Правда в том, что у каждой большой идеи есть не только исполнитель, но и автор. И с историей музея «Пермь-36» — первого мемориала жертвам политических репрессий в России — произошла тихая подмена, длившаяся 30 лет.

Меня зовут Виктор Гилин. В конце 1980-х, работая с журналистом Александром Калихом, я передал ему материалы и главную идею: создать пантеон памяти на месте бывшего лагеря. Материалы были личные — о деде, расстрелянном в 1937-м, и о руинах колымского лагеря «Амбарчик», которые я видел своими глазами.

Эту идею Калих донёс до Виктора Шмырова. Вскоре меня пригласили на долгую беседу в квартиру к Шмырову. Там присутствовала и его жена, Татьяна Курсина. Они расспрашивали меня обо всём, что я знал. Я сделал для них даже эскизы символики на кальке.

А потом меня отстранили. Музей был создан, но моего имени в этой истории не осталось. Моё свидетельство, мой личный счет к истории — всё это стало строительным материалом для чужого памятника.

30 лет я молчал. Зачем ворошить? Но теперь, когда Шмыров умер в Германии, а Калих — в Израиле, когда музей «Пермь-36» захвачен государством и превращён в лубочный «музей ГУЛАГа», а само слово «Мемориал» объявлено иноагентом, — молчание стало соучастием в предательстве памяти.

Они хотели лавров единолично. Они выстроили вертикаль памяти, где не было места тем, чья боль была источником. И эта вертикаль рухнула. Государство, которое пришло им на смену, просто завершило их дело — окончательно похоронив под казёнными формулировками живую, личную, неудобную память.

Мой гнев — не из-за обойдённого внимания. 26 одиночных антивоенных пикетов в Перми доказывают: я могу постоять за себя. Мой гнев — за деда, Николая Алексеевича Матвиенко, расстрелянного в 1937-м. Его память, как и память миллионов, использовали в большой игре, а затем сдали без боя.

Эта история — не о личных обидах. Это диагноз. Когда память о жертвах начинают приватизировать, выстраивая из неё карьеру или имитацию, — в итоге проигрывают все. Память превращается в миф, а миф — в удобное оружие для тех, кто хочет всё забыть.

Идея «Перми-36» родилась из личной боли и свидетельства. Её отняли. А потом отняли и сам музей. Это не совпадение. Это закономерность.

Поэтому я говорю сейчас. Чтобы хоть один факт, одно имя, одна причина нынешнего беспамятства была зафиксирована честно.

Пока жив хоть один свидетель, у истории есть шанс не стать окончательно мифом.