«‎Меланхолия»‎: 15 лет главному фильму современности о конце света

В мае 2011 года на Каннском кинофестивале состоялась премьера «Меланхолии» Ларса фон Триера. С тех пор прошло почти 15 лет. Как картина о конце света превратился из провокационного высказывания скандального датчанина в один из главных культурных документов эпохи, рассказывает Асхад Бзегежев.

Когда берешься анализировать одну из лучших работ признанного мастера спустя годы после ее создания, есть соблазн найти в ней сбывшиеся предсказания. Однако между провидцем и художником существует принципиальная разница: один точно описывает будущее, другой — настоящее. Последнему иногда удается настолько искусно выполнить свое дело, что его описание оказывается вневременным, универсальным в любую эпоху. Поэтому не хочется говорить, что фон Триер предсказал положение, в котором мы оказались в 2026 году — режиссер просто крайне точно выразил уныние современного человека. Мир, когда выходила «Меланхолия», уже находился в неспокойном состоянии. В разгаре была «Арабская весна» — серия антиправительственных восстаний, часть из которых продолжается до сих пор. Япония в то время переживала последствия землетрясения магнитудой 9 баллов и катастрофу на АЭС «Фукусима-1». Именно этот контекст оказывается наиболее созвучен фильму. У Ларса фон Триера апокалипсис вызван не антропогенными факторами — он рождается из силы природы, неподконтрольной человеку (неслучайно картину назовут предвестником массовой экологической тревоги). В тот год на Каннском фестивале датский постановщик был объявлен персоной нон-грата, а «Золотую пальмовую ветвь» забрал Малик, чье «Древо жизни», как и «Меланхолия», исследовало эсхатологию: только Малик верил в трансцендентное, а фон Триер — нет.

Через призму современности события начала десятых годов выглядят скорее любопытно, чем пугающе. В самой картине актуальный политический мир напрямую не отражен. Герои современно одеты, они узнают новости из интернета, но кинематографист намеренно окружает их не актуальной повесткой, а наследием классики. Увертюра к опере Вагнера «Тристан и Изольда» на протяжении всего метра воспевает романтизм XIX века. Картина «Охотники на снегу» Брейгеля, заметная в прологе, отсылает к тарковскому «Солярису», тоже посвященному тому, как внешняя катастрофа обнажает внутреннюю. Даже имя одной из героинь является отсылкой: Жюстин — это прямая цитата из романа маркиза де Сада, о добродетельной женщине, обреченной на страдание.

Фон Триер выстраивает апокалипсис не из газетных заголовков, а из вечного культурного архива. Конец света — древнейший сюжет человечества, и режиссер присоединяется к этому непрекращающемуся разговору. Ларс фон Триер будто предлагает рецепт: отпусти иллюзии — и конец встретишь спокойно. Но трагедия в том, что мы не хотим следовать алгоритму. Не хочется танцевать назло, хочется просто танцевать. Это неразрешимое противоречие и есть меланхолия сегодня. Триер знал об этом: иначе зачем его Жюстин, смирившаяся со скорым концом, в финале строит для себя, сестры и племянника шалаш из нескольких палок?

Смотрите со 2 апреля в Зотов.Кино.