🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴
— Мистер Нотт, вы же понимаете, что такое недопустимо? — раздался голос за спиной мужчины, который стоял у больших окон, занимавших всю стену и открывавших вид на ночной город, что так и звал его за собой.

— Что ты имеешь в виду под словом «недопустимо»? — откликнулся Нотт, смотря на мужчину в отражении стекла, фокусируя внимание лишь на нём.

— Ваш сын… Он… у него связь с парнем. Вы понимаете, что это может повлиять на вас, на вашу семью и репутацию? Где такое видано, что…

— Достаточно, — прервал поток слов Кристиан, поворачиваясь к мужчине, который резко выпрямился, не отводя взгляда от Кристиана. Шум за окном резко стих, будто сам город почувствовал напряжение в кабинете.

Кристиан, конечно, знал о сыне. Знал о его предпочтениях. Каждый родитель заметил бы, как загораются глаза его ребёнка, когда тот смотрит на того, на кого, по мнению общества, смотреть не следует.

Но Кристиану было плевать.

Он никогда не хотел, чтобы сын подстраивался под них — под людей, которые всю жизнь будут обсуждать чужую жизнь, лишь бы не смотреть на собственную. После смерти жены единственное, чего он хотел, — это счастье сына.

— Выбор моего сына не должен волновать тебя или кого-нибудь ещё, кроме него самого, — начал Кристиан, смотря прямо в глаза мужчине. Тот лишь сжал губы, но не отвёл взгляда.

— Чтобы я больше не слышал от тебя или от других разговоров о личной жизни Теодора. Лучше разбирайтесь с действительно важными проблемами, — закончил Кристиан, вновь отворачиваясь к окну.

Кровь в жилах закипела, но он держался, чтобы не сорваться на своего подчинённого прямо на месте. Устало выдохнув, Кристиан прикрыл глаза. Он устал. Сильно устал.

— Я надеюсь, ты понял меня, — проговорил Кристиан, смотря на отражение в стекле.

Мужчина лишь кивнул.

— Свободен.

После этих слов Кристиан услышал шаги, которые вскоре стихли за закрытой дверью, оставляя его одного. Он снова посмотрел на город. Огни расплывались в стекле, отражаясь в тёмном кабинете. И почему-то именно сейчас он вспомнил его. Не Теодора.

Его.

Того, о ком Кристиан старался не думать годами. Когда-то они проводили вместе почти всё свободное время. Могли часами сидеть где-нибудь вдали от остальных и говорить обо всём подряд. О будущем, о семье, о работе, о совершенно бессмысленных вещах, которые почему-то становились важными, когда их обсуждали они.

Кристиан до сих пор помнил его смех.

Не громкий. Тихий, иногда почти незаметный. Помнил, как тот всегда чуть прищуривался, когда Кристиан говорил что-нибудь очевидно глупое, а потом всё равно улыбался. Помнил его привычку поправлять рукав мантии, когда нервничал. Помнил, как тот смотрел на него.

Особенно это.

Сначала Кристиан не замечал. Или делал вид, что не замечает. Слишком долго убеждал себя, что это просто дружба. Что они просто близки. Что так смотрят друзья, которые знают друг друга слишком хорошо. Он позволял себе оставаться рядом. Позволял ему ждать. Позволял ему надеяться.

А потом однажды всё понял.

Кристиан помнил тот вечер почти до мелочей. Комната была тихой. Где-то за окном шёл дождь. Его друг сидел напротив и несколько минут ничего не говорил, будто собирался с духом. А потом всё-таки сказал. Сказал то, что Кристиан, возможно, уже давно знал.

Он признался ему.

Без красивых слов. Без громких признаний. Просто честно сказал, что чувствует. Кристиан тогда смотрел на него и не знал, что ответить. Хотелось сказать хоть что-нибудь, что не сделало бы больно. Но он всё равно сделал.

Он покачал головой.

Всего один раз. Этого оказалось достаточно. Кристиан до сих пор помнил тот момент, когда выражение его лица изменилось. Ещё секунду назад в его глазах была надежда. А потом её не стало. Будто кто-то просто выключил свет. Он попытался улыбнуться. Даже сказал что-то вроде: «Я понял». Кристиан уже не помнил точных слов.

Зато помнил его глаза.

И то, как после этого они больше никогда не смотрели на него так, как раньше. Кристиан часто думал, что именно тогда всё и закончилось. Их дружба. Их близость. Всё то, что они строили годами. Хотя, наверное, всё закончилось гораздо раньше.