Так это написано горько (!), остроумно и часто смешно, увлекательно и иронично. Он выдерживает скептично-ироничный тон на протяжении всей эпопеи. Из его мира не хочется выходить.
Второй том заканчивается похоронами убитого революционера. Если до этого Горький много высмеивает героев и ситуации, то этот эпизод наполнен серьезностью происходящего. Снова, как и в сценах, где происходит встреча с царем, действующим лицом становится толпа, а Клим — просто наблюдателем.
Эти описания похорон вызывают очень знакомые чувства и ассоциации. И я рискну еще раз поделиться цитатами:
Тысячами шли рабочие, ремесленники, мужчины и женщины, осанистые люди в дорогих шубах, щеголеватые адвокаты, интеллигенты в легких пальто, студенчество, курсистки, гимназисты, прошла тесная группа почтово-телеграфных чиновников и даже небольшая кучка офицеров.
В этой массе было нечто необыкновенное для толпы людей; все вокруг Самгина поняли это и подавленно притихли. Тогда, в тишине, он услыхал, что чудовище ползет молча; наполняя воздух неестественным шорохом, оно безгласно, только издали, из глубины его существа, слабо доносится знакомый, угрюмый мотив похоронного марша: «Вы жертвою пали».
Самгину показалось, что преобладает почти молитвенное и благодарное настроение сосредоточенности на каком-то одном, глубоком чувстве. Невозможно было бы представить, что десятки тысяч людей могут молчать так торжественно, а они молчали, и вздохи, шёпоты их стирались звуком шагов по камням мостовой.
Никакая иная толпа ни при каких иных условиях не могла бы создать вот этого молчания.
Повторение в книге из раза в раз сцен демонстраций, — а похороны тоже стали демонстрацией, — заставило наконец осознать, что главный герой книги не Клим, а — толпа. Конечно, можно переформулировать это так, что главный герой — время/история, но это слишком универсальная формула, которая говорит сразу обо всем и ни о чем.
Параллельно я начала читать «Gesamtkunstwerk Сталин» Бориса Гройса. И эти чтения очень пересекается. Анализ, проделанный Гройсом, помогает глубже понять то, что Горький вкладывал в свой образ толпы/народа, который не был революционным с начала, но становится таковым, о чем Горький говорит словами старой горничной Клима:
— Что же, Клим Иванович, долго еще царь торговаться будет?
— Не знаю, — сказал Самгин, натянуто улыбаясь.
— Пора бы уступить. Ведь, кроме нашего повара, весь народ против его.
Гройс проводит параллели: в Европе революции всегда сдерживались контрреволюциями, потому что революционная идеология опиралась на традицию интеллектуальной мысли. Благодаря этому революция приобретала характер эволюции — не мешала государствам развиваться своим естественным путем, чем компенсировала наносимый собой урон.
Ну а советский проект открыл ящик Пандоры. Развитие шло не естественным, но радикальным путем. В России контрреволюция не могла сдерживать, потому что не было традиции, на которую можно было бы опереться, и народ был готов разрушать все старое под корень, принимал разрушение как необходимость, неизбежность, которую стоит принять и радикализировать, как только это возможно.
Хорошим примером этой радикализации Гройс называет Черный квадрат Малевича.
Малевич, как и Авангард в целом, олицетворяли дух времени: «Процесс разрушения, редукции должен быть доведен до конца, чтобы таким образом найти далее нередуцируемое, внепространственное, вневременное и внеисторическое, на чем можно было бы закрепиться».