Клим снова в толпе. Он не собирался к ней присоединяться, но от любопытства — «может случиться что-то необыкновенное» — зазевался, и толпа затянула его. Она двигалась нестройно и состояла из разношерстных людей: были и союзники царя, и студенты, рабочие и полицейские.
Самгин чувствовал нерешительность, отсутствие одушевленности. И все-таки он был поражен, даже растерялся, когда, шагая в поредевшем хвосте толпы, вышел на Дворцовую площадь и увидал, что люди впереди его становятся карликами. Не сразу можно было понять, что они падают на колени, падали они так быстро, как будто невидимая сила подламывала им ноги. Чем дальше по направлению к дворцу, тем более мелкими казались обнаженные головы людей; площадь была вымощена ими, и в хмурое, зимнее небо возносился тысячеголосый рев: «Победы благоверному императору!»
Видя и слыша это он недоумевает: получается, люди простили царю все, простили Ходынку…
— Выходит? Неужели не выйдет?
— Ох, батюшка, такой момент!..
— На колени, господа, на колени!
— Вышел, — голубчик, — господи — умница, — ах-х!..
Самгин видел, как разломились двери на балконе дворца, блеснул лед стекол, и из них явилась знакомая фигурка царя под руку с высокой, белой дамой. Обе фигурки на фоне огромного дворца и над этой тысячеглавой, ревущей толпой были игрушечно маленькими, и Самгину казалось, что чем лучше видят люди игрушечность своих владык, тем сильнее становится восторг людей. Площадь наполнилась таким горячим, оглушающим ревом, что у Самгина потемнело в глазах. Его как будто приподнимало с земли. Но его одновременно ударили по плечу, дернули за полу пальто.
— На колени, ты, шляпа!
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать, как рыдал рядом с ним седоголовый человек в темносинем пальто. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова. Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали:
— Говорит?
— Тише!.. Ах, господи!
— Начал? Говорит?
— Говорит, а?
Самгин приподнялся с колен, но его снова дернули за полу, ударили по спине.
— Стоять! Я те дам…
Это не охладило волнения Самгина, не обидело его, он только спросил:
— Говорит?
— Отсюда — не услышишь.
— Ушел? Ушли?
Да, царь исчез. Снова блеснули ледяные стекла дверей
Толпа рассеивается, а вместе с ней и экстаз, сродни религиозному, который он испытал в ней. Возвращается знакомый скептик:
«Да, ничтожный человек, — размышлял он не без горечи. — Иван Грозный, Петр — эти сказали бы, нашли бы слова…». Он чувствовал себя еще раз обманутым, но и жалел сизого человечка, который ничего не мог сказать людям, упавшим на колени пред ним, вождем».
Ясно, что Клим мечется в своих чувствах. Он видит, как ослабевает монархия, но сам не готов активно выступать против неё. Не готов выбрать ничью сторону, предпочитая просто ждать, когда все само закончится.
Он сравнивает себя с Николаем II, жалеет и себя, и его. Они оба не подходят для этого времени. Царь пустил все на самотек, или был так самоуверен, что не предпринимал никаких действий. Его представления о себе сильно противоречили происходящей действительности, из-за чего он считал ее абсурдной и игнорировал.
Климу же с раннего детства говорили, что он — Исаак и должен быть принесен в жертву народу. Всю жизнь он этому сопротивлялся, не хотел быть Исааком. Стремился быть «над схваткой», но при этом постоянно оказывался втянут в события эпохи. Время и окружение, которые накладывали на интеллигенцию определенные обязательства, вынудили его притворяться борцом за права народа. Он прятался за спинами революционеров, хотя никогда не имел идей о свободе и равноправии.
Отношение Самгина к царю — это отражение позиции: неприятие старого мира, но и неспособность принять новый.
Царь — вне действительности, уже вне действительности. Но и он – тоже.