В лучах солнца пылинки танцевали над серебряными подносами. И у окна, спиной к нему, стоял Микаэль. Он был одет в простую домашнюю рубашку и брюки, босой, и смотрел в сад, где цвели розы.
— Спишь до полудня? — обернулся он, и на лице его была та самая, чуть насмешливая ухмылка. — Старость не радость, брат?
Голос. Его голос. Настоящий, живой, с той самой интонацией. Кастиэль остановился, впитывая этот звук, этот вид, как умирающий от жажды — глоток воды.
— Мне приснился дурной сон, — хрипло сказал Кастиэль, подходя к столу.
— Опять? — Микаэль налил ему кофе из тяжёлого серебряного кофейника. — Тебе надо меньше читать перед сном этих мрачных гримуаров. Или больше выпивать. Советую второе.
Они завтракали. Говорили о пустяках. О том, что нужно починить западное крыло, о письме от тётушки, о планах на лето — может, съездить в Италию. Кастиэль слушал, кивал, ел. Он чувствовал тепло чашки в руках, вкушал солёный хруст бекона, слышал лёгкий скрип половиц под ногами служанки. Это было так реально. Настолько реально, что предыдущий ужас — тот, с тишиной в коридоре и видением спящего брата — сам начал казаться сном. Первым, страшным сном, за которым последовало это, настоящее, ясное утро.
— Знаешь, что мне снилось? — неожиданно спросил Микаэль, откладывая нож. Он смотрел в свою тарелку, а не на брата.
Кастиэль замер, кусок хлеба застыл на полпути ко рту.
— Что?
— Бред какой-то, — Микаэль помотал головой, но в его глазах не было насмешки. Была задумчивость, почти грусть. — Битва. В Хогвартсе. Всё горело. И… мне было очень одиноко. А потом я проснулся. И ты был в моей комнате. На коленях. Ты трогал мои волосы.
Лёд тронулся по жилам Кастиэля. Этот «сон»… утреннее видение… Он был уверен в его реальности. Но сейчас…
— И что было потом? — тихо спросил он, едва шевеля губами.
— Потом? — Микаэль поднял на него глаза. И в них не было ни тепла, ни жизни. Только бесконечная, холодная ясность. — Потом ничего, Кас. Потом ты просто умер. В том коридоре. От того зелёного света. Я держал тебя в руках. И ты перестал дышать.
Всё вокруг замерло. Звук ножа о тарелку застыл на одной ноте. Пылинки в солнечном луче остановили свой танец. Даже пламя в камине не колыхнулось. Столовая превратилась в прекрасную, детализированную картину. Ненастоящую.
Микаэль смотрел на него. Но это был уже не его брат. Это был призрак, сидевший в его кресле.
— Ты всё ещё там, Кастиэль, — сказал призрак мягко, почти с состраданием. — Ты на полу в Хогвартсе. Ты держишь меня. И ты не можешь отпустить. Поэтому твой разум строит эти комнаты. Эти утра. Эти разговоры. Но фундамент у них один — тот каменный пол. Та тишина.
— Это неправда, — прошептал Кастиэль. Его голос был слабым, детским. — Я здесь. Я дома.
— Дома? — «Микаэль» улыбнулся, и это была самая печальная улыбка в мире. — Наш дом сгорел в ту же ночь, брат. Пожиратели знали, куда бить. От Роук-Холла остались только эти стены в твоей голове.
Он поднялся. Его фигура начала терять чёткость, расплываться в солнечном свете.
— Ты должен вернуться, Каст. Ты должен почувствовать эту боль до конца. И только тогда ты сможешь по-настоящему проснуться. Или уснуть навсегда. Но эту игру в дом… пора заканчивать.
Он сделал шаг назад, и его голос прозвучал уже не из уст, а из самой ткани реальности, тихо и неумолимо:
— просыпайся.
—————————
Кастиэль вздрогнул, вдохнув полной грудью — воздух, пахнущий пылью, дымом и холодным камнем. Над ним было не штофное небо балдахина, а высокий арочный потолок коридора Хогвартса, почерневший от копоти. В ушах стоял далёкий, затихающий гул. Всё тело болело.
Он лежал на холодном камне. И в его окоченевших руках, прижатое к груди, было тело его брата. Холодное. Неподвижное. Глаза, смотревшие в никуда. Тишина в его груди была громче любого крика.
Никакого поместья. Никакого утра. Никакого второго шанса.
Был только этот коридор. Этот холод. И эта бесконечная, всепоглощающая боль, которая теперь была не сном, а единственной реальностью, данной ему до конца его дней.
Post #181
389