ֵ Калеб провёл дрожащей ладонью по лицу — резко, грубо, будто пытался стереть с себя липкую испарину, выступившую от напряжения. только успокоиться не получалось — с каждым словом язык развязывался всё сильнее, срывая последние тормоза. и руки тоже. потому что пальцы, которые ещё секунду назад сжимали чужое запястье с почти стальной хваткой, сами потянулись вверх, ища новый способ выплеснуть эту всепоглощающую, выжигающую изнутри ярость.
— не смей, — прошипел Калеб, голос сорвался на низкий, вибрирующий рык, когда пальцы вцепились в воротник Кавински, сминая ткань, натягивая её до предела, почти до треска. он чувствовал, как под его пальцами бешено бьётся чужой пульс - быстро, в унисон его собственному. — слышишь?! даже не смей впутывать его сюда! не смей говорить о том, чего ты, сука, не знаешь!
ֵ он встряхнул Кавински — грубо, отрывисто, будто хотел вытрясти из него все слова, всю эту напускную уверенность. Калеб смотрел в упор, и в его глазах плескалось что-то тёмное, опасное, почти безумное. он сам не понимал, куда выплёскивать эту злость, которая распирала изнутри, сжирала заживо, не оставляя места ни для здравого смысла, ни для осторожности.
— у тебя же всё просто, да?! — голос сорвался на визгливую, истеричную ноту, которую он сам в себе ненавидел, но уже не мог остановить. слова вылетали с брызгами слюны. — просто берёшь великодушно протянутые конверты с деньгами, просто ведёшь себя так, будто знаешь всегда, как лучше! просто указываешь, как дышать, как думать, как жить! тебе лишь бы сунуть свой нос, да? и делаешь вид, что я должен быть тебе благодарен за это! за то, что ты просто есть! и... и.. о боже, да ты настоящая козлина, Кавински! — выплюнул он, и в этом «козлина» звучало столько презрения, столько накопившейся за годы обиды, столько глухой, запрятанной в самые тёмные уголки зависти. той самой, которую Калеб так яростно отрицал, но которая просачивалась сквозь каждое его слово, отравляла всё. потому что Кавински, этот невыносимый, идеальный Кавински, казалось, всегда знал, что делать. всегда был на шаг впереди. всегда выглядел так, будто мир лежит у его ног. и Калеб ненавидел его за это. ненавидел той особенной, выжигающей ненавистью, которая рождается только из собственного бессилия, из собственной пустоты. ненавидел, что кто-то вообще может так бесцеремонно вторгаться в его жизнь и считать это нормой. Кавински не был ему нужен. он просто был, и этого уже было слишком много. — ходишь тут, думаешь, что ты единственный, кто видит картину целиком. а на деле ты просто щенок, который лает на всё, что движется, потому что боится, что его не заметят!
ֵ он тяжело дышал, грудная клетка ходила ходуном, и где-то на задворках сознания, сквозь красную пелену ярости, мелькнула мысль: он ведь на самом деле не знает о Кавински ничего. совсем ничего. тот — как закрытая книга, как сейф с кодом, который никто не может подобрать. возможно, он даже не пытался. был слишком зациклен на работе, на том, чтобы держать всех на расстоянии вытянутой руки. и он не был уверен, что ему нужно что-то менять. сейчас не время копать глубже оболочки. сейчас есть только ярость, только этот уничтожающий взгляд, только этот запах чужого одеколона и собственного пота.
⤓⤓ #interaction ˛˛