Сегодня мы уехали. Ровно 4 года назад в этот день собрали вещи — вот эти три чемодана и компьютер Маши в двух больших коробках — и отправились в аэропорт. На границе планировали сказать, что летим в отпуск, ну да, столько вещей, всегда так ездим, — но нас никто ни о чём не спросил. Когда самолёт взлетел, я облегчённо выдохнул — но всё самое сложное только начиналось.
Четыре года напряжения усилий, борьбы за рассудок, объяснений самому себе, что ты не совсем говно, попыток сохранить хоть какую-то весёлость. Четыре года дружбы, любви, маленьких и больших побед. Четыре года в зоне максимального дискомфорта — и я даже не про эти сраные доставки еды и возможность пойти ночью в фитнес, ну или что там ещё вечно рекламируют оставшиеся в Москве блогеры.
Четыре года, три чемодана, две эмиграции — и наконец новый дом. Здесь можно было бы облегчённо выдохнуть — но кажется, всё ещё рано. И всегда будет рано.
Влияние школы сказывается сразу. Вчера хозяин одной игровой, к которой мы примерялись на предмет празднования детского др, спросил Арину, сколько ей исполняется лет.
— Зибен! — радостно ответила та и, подумав секунду, добавила, — Сикс севен!
Написал про два главных спектакля Kirill & Friends Berlin Festival для ForbesLife.
«Их миссия провалена, но их совместный трип (у Гарина есть в «Метели» и свой, отдельный, очень яркий) становится попыткой найти общий язык. И они находят его, что особенно удивительно в нашу эпоху».
Раз уж все нынче про кино, то и я тоже, но про другое. Посмотрел Vaterland Павликовского, получивший каннский приз за лучшую режиссуру, и он меня взбесил.
В нём Томас Манн в красивой машине возвращается в Германию, где не был 16 лет. За рулём его дочь Эрика, за окном 1949 год и 200-летие главного немецкого поэта Гёте. Манн читает по этому поводу две публичные речи: одну на западе, другую на востоке. В промежутке между ними в Каннах травится снотворным его сын Клаус. Но Манн едет не на похороны, а продолжает немецкое турне. Его дочь смотрит на отца усталым взглядом из-под тяжёлых век. Манн холоден, почти равнодушен к смерти сына. Эрика едва ли не тайком говорит по телефону с матерью, разок срывается на отца за это равнодушие, за его пышный слог, которым он её уже достал. Но скоро успокаивается и покорно везёт его дальше. Всё в ч/б.
Так вот: Томас Манн не ездил по Германии с Эрикой в 1949 году. Он ездил туда со своей женой Катей, а за рулём был швейцарский водитель. Клаус и правда наелся до смерти таблеток, но это было до путешествия Маннов в Германию, когда пара была в Швеции. В фильме Манн встречает на приёме в свою честь внуков Вагнера — но в реальной жизни такого эпизода не было. В фильме он слушает только что написанный гимн ГДР — но в реальности он был написан позже.
«Павликовский недаром начинал как документалист: он фиксирует исторические события предельно достоверно», — написал Антон Долин. Извините, конечно, но у меня какие-то другие представления о достоверности.
И вообще, зачем так делать? То что Манн был так себе папой — это факт. То что его дети страдали под тяжестью отцовой гениальности и известности — тоже. Неужели это нельзя показать, не перепридумывая на кой-то чёрт реальные обстоятельства? Нет, конечно, Павликовский художник, он так видит, но это же не какой-то там сценарий, а жизнь реальных людей, и неужто она такая неинтересная, что нуждается в чьей-то редактуре?
А вот ещё я посмотрел в Deutsches Theater спектакль Apocalypse tomorrow. Потому что не всё же на Серебренникова ходить. Но, выходит, всё время на Кукушкина.
Евгений Кулагин и Иван Естегнеев продолжают исследовать человеческий дух через человеческое тело. Метафизику через физику. Сознание через материю. Потому что вопроса о том, что первично, а что вторично, не стоит. Если, конечно, речь не про половые признаки. И они, кстати, в спектакле тоже мелькают, но, будучи вписаны в ужасающий контекст, радости почти не вызывают.
Шестеро незнакомцев в уставленном цветочными горшками пространстве ждут конца света. Какого конкретно — непонятно, но он наступит через час, и его приближение обозначается тревожными взглядами поверх зрительских голов, а под конец ещё и электронными часами с обратным отсчётом. Как только они появились, подумал: о, сейчас будут дебаты. Совсем уже.
Дебаты, впрочем, были. Актёры при помощи танцевальных и атлетических ухищрений, а также просто при помощи английских слов пытались объяснить другу другу, а больше самим себе, кто они вообще такие и что от них останется на этой земле, кроме силуэтов после атомного взрыва. Объяснение проходило бурно, все запыхались и вспотели, порой лилась кровь (искусственная). А когда часы обнулились (спойлер-спойлер), всех поглотила природа.
Рейв, песни, истошные вопли, сумасшествие, попытки заняться сексом и обнимашки. Пишут, что драматург Михаил Дурненков создавал пьесу, глядя на актёрские импровизации. Так что у текста тут скорее вспомогательная функция. Но английский всё равно лучше бы знать. Это мой совет не про спектакль, а так, по жизни. А мне уже спать пора, надеюсь, апокалипсис не завтра.
Смотрел серебренниковскую «Легенду», которую, как и «Метель», привезли на фестиваль в Берлине, и пытался понять: а тут осталось ещё что-то от Гоголь-центра? Ведь вот, казалось бы, по сцене носится тот же Филипп Авдеев, те же Один Байрон и Света Мамрешева красиво поют, а вот в стае бесов мелькнула знакомая голая задница — Никита Кукушкин! И люди в зале попадаются те же, что попадались мне на Казакова много лет назад. Ну это тот же «ГЦ», просто все почему-то заговорили по-немецки, правда?
Неправда. Голос Серебренникова стал громче, интонации жёстче, чеканнее. И это не из-за языка, потому что этот голос не только в звуке, он в движениях, в цветах, в костюмах, в глухом нарастающем рокоте. И знакомые актёры, и знакомые зрители — все какие-то новые, в них лишь угадываются те, прежние. А я? И подавно. Да и Шиллер-театр совсем не «Гоголь-центр».
Серебренников большой серебристой рыбиной вырвался из пресных вод в открытое море. Его переполняет бешеная энергия, она перехлёстывает через рампу, через все рамки, включая временные — и обязательный антракт явно стоит больших усилий.
Зрелище сколь захватывающее — столь и выматывающее. Еле ноги унёс, а впереди ещё «Метель».
Дибров: — Понимаете, какая вещь: вы можете сказать, вслед за Вяземским: «Сверчок прыгает по бульварам, а потом Меркурий лечит, и вот последствия этих прыжков». Имеется в виду Александр Сергеевич Пушкин, как вы поняли, который не был, вслед за Грибоедовым, монашеским известен поведеньем. Но мы читаем «Евгения Онегина» и прощаем ему эти прыжки. Да или нет? Или вы только про прыжки думаете, а про «Евгения Онегина» даже не удосужились?
Собчак: — Нет, прощаем, да, но мне интересно-то другое…
How can I read @bykovdima without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for Виньетка ложной сути: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does Виньетка ложной сути have?
Виньетка ложной сути (@bykovdima) has 221 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does Виньетка ложной сути know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
