— А по мне все равно,—гнусит в ответ борода из-под нахлобученной шапки.—Все едино, куда вас несет. Другие б, наоборот, прибавили, коли последний раз на извозчике едут.
— За что же тебе прибавлять-то?
— Вам хорошо,—бубнила борода,—вам голову срежут, да и никаких хлопот. А тут — работай, да лошадь корми, а овес-то нонче...
— Бери две красненьких,—торговался Мишель.— Хорошо поедешь — прибавим.
— Знаю я вас,—совсем уж озлился извозчик.—Не очень нам тоже выгодно вас, смертников, возить. Вон намедни вез одного, тоже все форсил: «Прибавлю да прибавлю», — подвез его к гильотине, а он говорит: «Обожди минутку, я только деньги разменяю, а то у меня миллион в одной бумажке». Да и сиг в толпу. Ну, я ждал, ждал, слез с козел, пошел его искать. Не видали ли, говорю, товарищи, чернявого, в бурой кепке? А они хохочут, говорят: «Уж не этот ли?» Смотрю —а он, подлец, уж казнился, и голова на снегу валяется!
Веселый рассказ извозчика привел нас в благодушное настроение. Кстати подвернулся и другой, и мы поехали
На Дворцовой площади масса народу. Экипажи, моторы, пешеходы. Но особой толкотни нет, вероятно, потому, что на домах и заборах расклеены воззвания Троцкого о том, что наблюдение за порядком поручается самим гильотинирующимся.
Мы расплатились с извозчиком и дали ему на чай, за что он пожелал нам «легкого пару».
Знакомых — масса! В одном из хвостов видела Ольгу Николаевну и Наталью Михайловну. Обе в париках ala Marie Antoinette, но почему-то не пудреных, а рыжих. От мороза лица у них посинели, и, право, ничего во всем этом не было красивого.
Очень потешал публику какой-то бритый молодой человек. Говорят, что это конферансье какого-то маленького театрика.
Мимо хвостов шныряли мальчишки-газетчики и продавцы сбитня и жареных пирожков. Мишель хотел попробовать, но я его отговорила — такая грязь, и пахнет сальной свечкой.
В одном из хвостов вышел скандал. Какой-то юркий молодой брюнет пролез не в очередь, и не успели соседи оглянуться, как он уж казнился.
Поднялся скандал. Стали кричать, что кто-то кому-то дал взятку, что евреи всегда умеют первые пролезть.
Холодно, скучно.
Мишель попросил постеречь его очередь и прошел посмотреть поближе на гильотину. Его очень беспокоил вопрос, что отверстия для голов там слишком маленькие.
— А я голован и человек полный! —говорил он.—Я себе все уши обдеру.
Около меня ссорились две дамы:
— Как можно так душиться перед гильотиной! Это совершенно неприменимо. С вами стоять рядом нельзя — мигрень разыгрывается.
— Скажите, какие нежности,—фыркала другая.—Успокойтесь, не успеет ваша мигрень разыграться.
Она была права.
Дверца решетки, окружающей гильотину, распахнулась, и наш хвост быстро стал продвигаться вперед.
— Не напирайте, не напирайте!
— Нельзя ли поделикатнее...
— Ну и публика!
— Совершенно несознательные элементы. Следовало бы всем нам, смертникам, самоопределиться, составить союз и вообще взять гильотинное довольствие в свои руки.
— Теперь уже не поспеть.
— И о чем раньше думали!
— Проходи, проходи, не задерживай!
— И то идем.