«Эйзен» Гузели Яхиной повысил общественный интерес к фигуре Сергея Эйзенштейна.

Эйзенштейн – классик, и как каждый классик, подвержен официализации, ведущей к равнодушию. Гузель Яхина своим «романом-буфф» стремится показать Эйзенштейна как человека интересного нынешним поколениям - мятущегося, эгоистичного, эгоцентричного – и гениального, не вписывавшегося в рамки, которые ему устанавливались. И Сталиным, при котором Эйзенштейна вернули из Мексики (и больше не выпускали), был уничтожен «Бежин луг» и запрещена вторая серия «Ивана Грозного». И Голливудом, куда он был приглашен и где вообще ничего не смог снять. И писателем-прогрессистом Эптоном Синклером, который инициировал мексиканский проект, а потом сильно в нем разочаровался.

Эйзенштейн был частью советской культуры 1920-х годов – авангардистской, бунтарской, эпатажной, почувствовавшей, что новый строй и новая власть дают ей уникальный шанс. Культуры Маяковского, Бабеля, Мейерхольда (учителя Эйзенштейна), Мельникова, Малевича, Шостаковича. Символом которой стала так и оставшаяся в фантазиях башня Татлина. И быстро оказавшейся невостребованной властью, возвращавшейся к старым, привычным ей и народу формам.

Да, невостребованность была в немалой степени и общественной. Люди лучше воспринимали Станиславского, чем Мейерхольда, над экспериментами которого иронизировали Ильф и Петров. Им был ближе Суриков, чем Малевич. И из фильмов Эйзенштейна самым популярным – для нескольких поколений советских людей – оказался «Александр Невский», в котором все было понятно широкой аудитории – фильм об идеальном князе и идеальном народе. Если бы Эйзенштейну удалось убедить Сталина и Синклера и самому смонтировать мексиканский фильм, то количество его зрителей было бы заведомо значительным меньшим.

И тема отношений гения с властью, конечно, вечная. Как в «Муках и радостях», где папа Юлий и меценат, и деспот по отношению к Микеланджело. Отношения Эйзенштейна и Сталина тоже были нелинейными. Кроме запрета второй серии «Ивана Грозного» была и Сталинская премия первой серии – про молодого Ивана, покорителя Казани, который Сталину понравился. Но нелинейность была и со стороны Эйзенштейна.

Яхина подробно рассказывает о «Бежином луге», где прототипом главного героя был Павлик Морозов – и политически лояльное содержание которого разошлось с представлением Сталина (и всего тогдашнего руководства страны) о допустимой форме в жестких рамках соцреализма. И возникла ситуация, когда «антикулацкий» и антирелигиозный фильм оказался запретным, ибо «богоискательским», что было неприемлемо для большевиков с ленинских времен. И само уничтожение фильма создало легенду, которой не было бы, если бы он получил официальное признание.

Чего нет у Яхиной, так это подробностей третьей серии «Ивана Грозного», которая так и не была снята – но от этого не стала менее важной по своему замыслу. Требуя переделать вторую серию, Сталин хотел превратить «Ивана Грозного» в обновленную версию «Александра Невского», близкого и понятного широким массам. Эйзенштейн же создавал не просто более сложную, но и в конечном счете комплиментарную для Ивана (и Сталина) схему. От победной молодости Грозного через жуть опричнины к новым победам – третья серия должна была заканчиваться прорывом к Балтике, о печальном исходе Ливонской войны в ней ничего не было. Все предатели получали по заслугам. А тирания, обличенная во второй серии, оказывалась оправданной.

Другое дело, что для Сталина опричнина была прогрессивной, Иван – «великим и мудрым» (сталинская цитата), но слишком гуманным царем, так как «не дорезал пять крупных феодальных семейств» - каких именно, историки не понимают до сих пор. Сталин не нуждался в оправдании – ни для Ивана, ни для себя – а лишь в прославлении. И для него был приемлем только идеальный герой. Сталин требовал от Эйзенштейна сделать Ивана таковым и даже пригласил режиссера к себе, чтобы лично высказать замечания. И тем самым добился обратного – Эйзенштейн умер, не успев искромсать свое творение, фильм закончился на яркой антитиранической теме и из оправдания стал обличением.

Алексей Макаркин