🐆 я закончила свое годовое обучение на курсе по экстремальной психологии

На фото — я на этой самой учебе 💅🏻

Последние два года я жила с новым о себе знанием, что всех предыдущих моих навыков — недостаточно.

Я придумала себе социальную журналистику и занимаюсь ей и верю в нее с 2016 (и мы делали хорошие вещи, меняли через еспч судебную систему работы следователей с детьми, пострадавшими от насилия, например), я придумала себе в 2017 публичное лесбийство — и этому тоже верна до сих пор.

Я так и не докрутила идею с академией, да, но не переставала об этом фантазировать на будущее.

Но 24 февраля многое превратилось в тыкву. Я поняла, что прямо сейчас мне нужны навыки, финансовая устойчивость, социальная стабильность и внятность от работы, которых у меня или нет совсем или не успело накопиться достаточно для автономности (денег и экономической устойчивости, я это формулировала вам через «хочу в следующем таком историческом периоде быть человеком, которому не нужна помощь, как минимум, а как максимум — мочь помогать»).

И это на самом деле самая понятная часть плана на будущее стала. Но оставалась дыра в знании о происходящем, что ли, помогающем реальность лучше осознавать, понимать и быть в ней полезной так, как нужно, не только так, как я умею.

Так как я гуманитарий и ничего с этим не сделать — я два года провела в учебах.

Я побывала на:

почти годовом курсе по политической истории постсоветской России, где послушала, как мы здесь оказались;

курсе по академическому письму, куда я попала бесплатно, благодаря исследовательнице Элле Россман, которая выбрала мое мотивационное письмо в их коллабе с автором курса;

на трехмесячном курсе по культуре памяти в Европейском университете, где слушала и читала о том, как другие страны с разных сторон войн и катастроф в разные временные периоды справляются с такими кусками своей истории;

и наконец — на годовом обучении на экстремального психолога.

На нем я узнала поближе и с другой стороны, не журналистики, что такое пожарные, спасатели, солдаты и люди, выжившие в войнах и катастрофах, потерявшие там близких, пережившие кризисы, люди с ПТСР после войн, террактов и катастроф и КПТСР после плена и домашнего насилия, еще раз слушала о тюрьмах и ПНИ. Слушала, как видят катастрофу дети, как старики. Слушала про психологию утраты и горя, психологию переговорного процесса в экстремальных условиях — и оказание первой помощи до оказания медицинской помощи.

Можно подумать, что из этого я вышла с новой практической профессией, но нет, я же гуманитарий.

Вместо этого я наконец сформулировала, чего я хочу делать в академии и чем хочу быть полезна через десять лет.

Чем новым хочу быть полезна. Всем старым рассчитываю продолжать быть.