С самого начала арест этих двух солдат вызвал конфликт между национальными интересами и основополагающими принципами международного права.
Киев имел политический интерес в том, чтобы подчеркнуть участие северокорейских войск в войне России, что усиливало его аргумент о том, что война на Украине — это глобальный конфликт между демократией и диктатурой, и что США и их союзники должны сделать больше для обеспечения победы Украины.
Зеленский заявил, что журналистам следует разрешить доступ к пленным, потому что «мир должен знать правду о происходящем». Некоторые могут утверждать, что это нарушило Женевскую конвенцию, которая требует защиты заключенных от «общественного любопытства».
Сами пленные столкнулись с самой мучительной дилеммой.
Если бы они вернулись домой, им грозило бы наказание за то, что они позволили себя захватить, — но, дезертировав, они могли бы спровоцировать коллективное наказание семей, которые они оставили.
Однако со временем, после встреч с южнокорейскими чиновниками и журналистами, они постепенно смирились с мыслью о жизни в Южной Корее.
Согласно конституции Южной Кореи, все северокорейцы считаются гражданами и после тщательного допроса в разведывательных службах имеют право проживать в стране.
На момент их захвата президентом Южной Кореи был консервативный Юн Сук Ёль, проводивший конфронтационную политику по отношению к режиму Ким Чен Ына.
Но его преемник, Ли Чжэ Мён, — либерал, выступающий за диалог с Кимом и старающийся избегать ситуаций, которые могли бы его спровоцировать. Именно поэтому Южная Корея так возмущена речью Зеленского в ООН, когда он объявил о возвращении военнопленных в Сеул.
Ри и Пэк находятся в неизвестном месте в Южной Корее под защитой и наблюдением Национальной разведывательной службы страны.
Физически они в безопасности, но кто знает, как они адаптируются к жизни на новом месте и к пережитым травмам.
«Я столько раз был на грани смерти, — сказал Ри в интервью. — Почти все, с кем я служил, погибли. Все мои товарищи погибли. В моем подразделении все мои сослуживцы умерли. Никого не осталось. Большинство из нас — единственные дети. Что же чувствуют родители?»
Подписаться