На днях я дочитал книгу Роберта Бриггса — The Animal-To-Come: Zoopolitics in Deconstruction (2021). В серии из пары постов хотелось бы немного про нее рассказать.
Третью главу книги — Zoopower — Бриггс начинает с разбора биополитического подхода в исследованиях животных и анализирует работу Кэри Вулфа Before the Law: Humans and Other Animals in a Biopolitical Frame (2012). Вулф полемизирует с классическими биополитическими теориями и отдает предпочтение Жаку Деррида, который обращается непосредственно к животным как к «потенциальным субъектам справедливости»:
[П]о мнению Вулфа, ключевой вклад Деррида в биополитическую мысль заключается в формулировании им «этической ответственности перед животными», которая не основана на юридической модели взаимных прав и обязанностей. Скорее, мысль о том, что мы могли бы назвать «биополитической справедливостью», по интерпретации Вулфа, будет основана на «общей уязвимости и конечности… которые составляют основу нашего сострадания и стремления к справедливости по отношению к животным».
Похожее утверждение Вулф формулирует и в своей более ранней работе What Is Posthumanism? (2009), говоря о том, что справедливость должна быть основана «не на способностях, агентности, волеизъявлении и наделении полномочиями, а на сострадании, коренящемся в нашей уязвимости (vulnerability) и пассивности».
По мнению Бриггса, здесь есть проблема. Вулф и другие исследователи, использующие биополитический подход, зацикливаются на языке «уязвимости» и «защиты от насилия», что невольно сводит животное к статусу вечной пассивной жертвы, оставляя всю власть за человеком. В результате политика животных, ориентированная исключительно на защиту, оказывается неспособной увидеть в животных активных политических акторов. Бриггс пытается исправить это, замечая в идеях Деррида то, что было, по его мнению, упущено Вулфом.
Деррида идет вслед за Иеремией Бентамом: для него в вопросе справедливости по отношению к животным также важен вопрос «Могут ли они страдать?». Однако в The Animal That Therefore I Am (2002) он также пишет:
Слово «могут» (pouvoir) меняет здесь смысл и значение. <...>. Вопрос «Могут ли они страдать?» равносилен вопросу «Могут ли они быть неспособны (impouvoir)?». Что насчет этой неспособности? Что насчет уязвимости, ощущаемой на основании этой неспособности? Что представляет собой эта не-власть/немощь (non-power), лежащая в основе власти? Каково ее качество или модальность?
Именно за существование «не-власти, лежащей в основе власти» Бриггс и цепляется. Не-власть для него — не столько состояние пассивной уязвимости или отсутствие способности действовать, сколько исходное условие, из которого вообще формируется любая власть, способность или агентность:
[Т]о, что <...> понимается как «уязвимость», <...> следует понимать как само условие действия, реакции, изобретения. Действительно, уязвимость — <...> в смысле восприимчивости <...> и устойчивости — является условием для возможности вообще что-либо делать: ибо, как говорил Деррида, «нет аффекта без жизни… эта способность быть подверженным аффекту называется жизнью».
Не-власть связана с властью, которая никогда полностью не принадлежит отдельному субъекту, а «изначально разделена и отложена»:
Власть можно понимать не как собственность, не как способность, которой обладает кто-либо или что-либо, а скорее как проявление совокупности конфликтных и расходящихся условий — институциональных, экономических, технологических, а также психо-био-графических, антропологических и даже эволюционных — которые «производят» эту возможность.
Чтобы доказать свою позицию, Бриггс также обращается к работе «О грамматологии» (2000) Деррида:
[Т]ак называемая власть речи обязана своим существованием «несводимости того, что всегда-уже-здесь, фундаментальной пассивности, именуемой временем». Здесь определенная не-власть, лежащая в основе власти, функционирует как игра письма, которое, пишет Деррида, «стирает предел, исходя из которого пытались регулировать циркуляцию знаков», — своего рода «подавляющее воздействие, [которое] наступает в тот момент, когда расширение понятия языка стирает все его границы».
Поэтому не-власть — не противоположность власти: она возникает из той же системы отношений и является необходимым условием ее формирования. Власть и не-власть взаимно производят друг друга внутри одной и той же системы отношений. Исходя из этого, способность и неспособность, власть и не-власть нельзя рассматривать как врожденные или устойчивые свойства субъекта. Они являются аффектами конкретной конфигурации сил и могут изменяться вместе с ней. Не существует субъекта как автономного носителя власти или не-власти. Скорее, сами отношения, в которых он участвует, производят то, кто и каким образом вообще может действовать. Таким образом, не-власть не означает полной пассивности: внутри нее всегда сохраняются возможности сопротивления. Не-власть при этом — то, что одновременно делает власть возможной и препятствует ее полной стабилизации.
Бриггс пишет:
Скорее, эта не-власть должна быть отнесена к — а фактически она и «конституируется», и «канализируется» — этой предшествующей дисперсии власти, или же той дисперсии, из которой разница в силах может породить нечто вроде способности <...>.
Эти рассуждения Бриггс дополняет анализом ipseity — самости. Он пишет:
«Не-власть» Деррида может рассматриваться как «одушевляющая» (animating) саму суть феномена самости (ipseity), определяющая структуру любой формы «я могу».
Анализ ipseity позволяет и в отношении животных говорить, что «они могут» (или способны), одновременно показывая, что их способности не являются врожденной внутренней сущностью или инстинктом. То, что кажется индивидуальными и изначально принадлежащими субъекту способностями, всегда распределено между субъектом и его окружением. Самость всегда «протезирована» во внешнем мире: способность возникает и организуется через отношения с другими существами, техническими объектами, средой и институциональными структурами.
Деррида в The Beast and the Sovereign, Volume I (2009) пишет:
Помимо… отношений причинности или индукции, я, скорее, думаю о структурной конфигурации, как исторической, так и генетической, в которой… все, что может произойти с аутосом (αὐτός), неотделимо от того, что происходит в мире, посредством протезирования самости (prostheticization of an ipseity), которое одновременно разделяет эту самость, смещает ее и вписывает ее за пределами себя в мир, причем мир — здесь именно то, до чего нельзя ее свести, так же как нельзя свести ее к tekhnē или свести ее к чистому physis.
Бриггс добавляет:
Такая структурная конфигурация самости, благодаря которой «в мире нет самости без этой протезности», благодаря которой «возможность» «аутоса» неотделима от того, что происходит в мире, <...> говорит о возможности изучения протезных операций власти с точки зрения их роли не только в причинении страданий животным или их уязвимости, но и в формировании форм поведения, способностей, реакции, действия и даже изобретений животных.
Еще раз — не-власть не следует понимать как пассивность: она представляет собой потенциальное состояние, из которого при изменении отношений может возникнуть способность к действию. Это относится и к самости. Самость не существует как автономное и самодостаточное основание действия: она сама оказывается «протезированной» внешними отношениями и структурами, которые одновременно ограничивают ее и предоставляют ей возможность действовать. Иными словами, способность быть действующим/властным субъектом никогда не принадлежит субъекту целиком — она производится в отношениях с внешним.
Вулф видит в «уязвимости» только пассивность, но в ней скрыта и активность. Зоовласть рассматривает «уязвимость» как условие восприимчивости, необходимое для действия и ответа. Животные находятся в положении не-власти или немощи, однако это еще не делает их пассивными объектами. Та же самая власть, которая их подчиняет, использует их собственную активность: их способности и взаимодействие с окружающей средой. Потенциал зоовласти заключается в том, чтобы видеть в животных тех, чья собственная активность участвует в ее производстве и способна ее нарушать.