Что его держит? Он понимает слишком поздно. Перед ним она. Она.. Такая прекрасная. Её тёмные локоны, словно шоколад, лежат волнистыми локонами на её хрупких плечах. Она кружится с ним в этом танце, окрылённая теми же чувствами. Её зелёные глаза смотрят в его, она улыбается. Он понимает, что влюблён. Влюблён безумно, сильно. Влюблён в это лицо. Она продолжает кружить его в танце. Всё вокруг смешалось в размытую картину.
‎
‎Мазок за мазком они двигались по залу, перемещаясь дёргано, рвано, рисуя самих себя. Они плыли размытыми красками, улыбались друг другу, смотрели друг на друга. Он держал её за талию. Её нежную, тонкую талию, которая была хрупче любого стекла на свете и гибче любой глины. Её платье приятно шелестело, кружилось над полом, двигалось вслед за ней.
‎
‎Музыка таким же рваным потоком установила ритм. Люди вокруг задвигались быстрее, резче. Их лица размывались в толпе и её лицо тоже, то искажалось, то исчезало, то снова возвращалось с этой нежной, живой улыбкой. Они двигаются дальше, плывут по течению неугомонной симфонии оркестра. Он смотрит в её глаза, не отводит взгляда, тонет в них, но двигается дальше. Всё снова размывается, снова движется быстрее, но он забывается. Забывается в ней. В её взгляде, в её движениях, в её изящном танце.
‎
‎Дамы в стороне смотрят на них, но он не видит глаз, не видит лиц. Существует только она и он. Безумие продолжается. Всё резко кружится, перемешивая все краски, размазывая их ужасной огромной кляксой на картине. Художник не выдержал. Он размазал всё. Каждый аккуратный мазок, каждое своё старание в нём, каждую любовь к творчеству. В гневе он уничтожил всё. Уничтожил это прекрасное мгновение. Но вдруг это не он? Вдруг это сделал кто-то другой? Не этот художник? А его неприятель. Посторонний завистник, что обляпал кровью мастерскую и замазал всё. Растоптал жизнь этих людей.
‎
‎Он сам не понимает где он. Что с ним случилось? Почему она так размыта перед ним? Почему не может вспомнить её лица? Её нежных черт? Её прекрасной улыбки? Он движется плавно по цветастому залу, держа в руках размытую фигуру, которая следовала за ним. Всё искажалось, смешивалось, вспыхивало цветами, лицами, звуками, а затем снова пропадало. Он каждый раз вздрагивал от неизвестной тишины, от прекратившегося ритма танца, от пастельных тонов, следом вздрагивая из-за того, что всё снова появилось. Вздрагивал от резкой музыки, от быстрого темпа вальса, от ярких, слепящих глаза, красок.
‎
‎Где-то вдалеке шумят часы. Теперь он не танцует. Он наблюдает за собой в стороне. Смотрит на безликие, расплывчатые фигуры. Смотрит на самого себя. Это он кружится с ней. Это его волосы заплетены в аккуратный хвостик, его тёмно-синий костюм, явно только для парадных случаев, надет на нём. У него нет лица, но он знает, что это он. Он держит её, он шепчет ей что-то, и она прижимается к нему, вертится дальше, делает шаг назад, кружится, вновь делает шаг к нему. Безумный вальс продолжался дальше, пульсируя, живя, двигаясь.
‎
‎Он смотрел на себя. На такого джентльмена, который аккуратно ведёт танец с дамой. Такой милый, такой до тошноты приличный. Он уходит вместе с нею куда-то в толпу, в поток нескончаемых безликих людей, безликих дам, безликих кавалеров. Он один из них. Она одна из них. Он выискивает себя, пытается увидеть рыжие волосы, находит их, но всё снова вспыхивает сумасшедшими красками.
‎
‎Всё снова плывёт, идёт обрывками, раздирая картину на мелкие кусочки бумаги. Снова всё вспыхивает пёстрыми цветами, снова успокаивается пастельными тонами. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.
‎
‎Оркестр медленно успокаивает неконтролируемую музыку, затихает, останавливает этот ужас. Он снова он. Он снова видит её лицо, снова любит, снова окрылённый тёплыми чувствами. Он наклоняется к ней. Целует её. Мягко, нежно, с любовью. Он касается её шёлковых волос. Сердце трепещет. Оно готово выпрыгнуть из грудной клетки. Он продолжает целовать её. Робко, осторожно, высказывая всё, что не может сказать словами.