Книга оказалась лучше, чем я думал, в том смысле, что ближе к середине текст разгоняется, и внезапных вкраплений авторской философии посреди персонажных монологов и диалогов оказывается куда меньше. Структурные проблемы тоже никуда не делись, но сначала о хорошем.

Завязка действительно интересная. Вот есть беременная от СВОшника Ульяна, которая узнает, что ее парень Саша раненый находится в госпитале в Москве. Есть мать Саши Татьяна, которая ждет новостей о пропавшем сыне и тоже собирается в Москву, узнав, что тот жив. Есть дядя Ульяны Максим, московский интеллигент и владелец независимого книжного, который постоянно мечется между желанием сделать хоть что-то протестное и страхом за собственную семью. У него Ульяна останавливается на время, чтобы проведать Сашу, но быстро выясняется, что на место вопроса любви приходит вопрос денег, который погружает всех персонажей в отвратительный водоворот подлости, предательства и жестокости.

Что удалось однозначно, это линия Ульяны. Она проходит путь от растерянной девчонки, которая даже вслух боится произнести слово «беременность», до человека, вполне способного воспроизвести то самое насилие, которое когда-то происходило над ней самой, стоит ей получить хоть немного больше власти, чем у нее было. Когда Глуховский решает не лезть с философствованиями в ее поток сознания, получается сильное наблюдение: места, где отчаяние показано через голый расчет цифр — сколько стоит фата, сколько положено вдове, сколько стоит ипотека и сколько можно выторговать у матери жениха. Ни одной метафоры, просто арифметика, и она бьет больнее любого красивого образа.

Максим как такой рефлексирующий интеллигент, который боится потерять состояние и семью, но при этом хочет сделать что-то хорошее, тоже написан глубоко и с большим сочувствием, и надо отдать должное Глуховскому, что он не превращает его совсем уж в героя: когда речь заходит о том, что жизнь встает на пути у принципов, он ведет себя не лучше, чем зет-патриоты.

Но структурные проблемы книги никуда не делись. Автор может посреди персонажных размышлений включить внезапно свою философию или расписать длиннющую метафору, чтобы читатель НУ ТОЧНО ПОНЯЛ, что он хотел сказать. Один и тот же тип монолога повторяется по одной и той же схеме почти без вариаций: тревога, перебор бытовых деталей, нарастающая паника, короткая отчаянная фраза в конце. Первый раз это работает отлично — но уже к середине книги узнаешь форму раньше, чем текст успевает ее развернуть.

Многие крупные сцены разрешаются не по логике конкретных людей в комнате, а по шаблону самой категории сцены. Сцена в банке, где героине предлагают решить проблему с ипотекой, отправив мужа на СВО, — эффектная сама по себе деталь, но сотрудница банка при этом существует исключительно как функция бездушной системы, без единой личной черты. То же самое с активистами, врывающимися в книжный магазин Максима с обвинениями в русофобии, — их описывают через физическое отвращение («рожи, как у тех, кто без очереди лезет»), а не через хоть какую-то узнаваемую психологию, беллетризация новостей скорее, чем честная попытка отобразить мотивацию таких персонажей.

Вообще, второстепенные герои здесь могут быть как и небанальными, со своей мотивацией, так и совершенно карикатурными, как скабрезные СВОшники в поезде, жирный (естественно) силовик, домогающийся Ульяны, тусовщик Кирилл, который разговаривает, словно родившийся прямо в тиктоке гомункул. Слишком многие из них выполняют роль чисто функциональную, и поэтому уже к последней третий книги от них устаешь.

Кстати, ровно ту же претензию — что второстепенные персонажи остаются бумажными, а силовики выписаны так, как их представляют люди, никогда не сталкивавшиеся с системой изнутри, — критики предъявляли еще «Тексту» восемь лет назад. Но там был интересный макгаффин в виде чужого смартфона и герой, который примерно равен автору по образованности и рефлексии и который потерял 8 лет в тюрьме, так что ему веришь и сопереживаешь. В «Регистрации» же часто обнаруживаешь себя как бы зрителем программы российского федерального ТВ о дележе гробовых, только снимает это все давно живущий в Германии режиссер.

В сухом остатке: одна по-настоящему прослеженная трансформация, один живой и честно написанный интеллигент, несколько сцен, держащихся на голой арифметике вместо метафор. Этого хватило бы на отличную повесть страниц на полтораста. На триста с лишним — не хватает, потому что все остальное пространство занимают люди-функции и монологи по одной схеме.