с облаком на поводке

по кромке,
выкашивая траву
шаркающими шагами,
в бездну поглядывая,
иду:
слоёными облаками
целованы перья Хапхала,
те
направлены на восток –
ущелье застлала зубастая
тень;
ущелье
само –
острог
для неуемного
водопада.
папоротники и буки,
ветром тревожимые,
баллады
нашёптывали от скуки.
вепри вытаптывают тропу,
в кронах ругня пичуг.
ночь зачинает свою волшбу
над
рядами
лачуг,
что обрамляют Улу-
Узень.
ночь – звездоокий джинн,
под бородой
прячущий
день
в окрестностях
Демерджи.

***

октябрь двадцать шестого года

«город»

вы
любите город свой в октябре
и
любите неба его маренго?
я
только и думая о тепле
ем
мысли что приторнее меренги
и
кутая улицу в сизый дым
мну
зенками лица идущих мимо
дам
в пудре и шиммере из слюды
что
носят апатии серой мины.
скрыв
щёки под проволокой волос
шёл
злобно глядящий глазами зверя
тип
стылое латте
как купорос
пил
собственной злобе отнюдь не веря.
из
арок дворов косяки уставших
им
надо в цеха за стальные гроши
и
ветер с окраины криком банши
пел
оду истертым в труху ладошам.
чёс
седобородых мужчин в спецовках.
труд
бывших юристок в бистро «бистро».
рост
трещин на плитах и облицовке
без
катастрофических катастроф.
мир
полон разнообразий
хоть
не перепробовать всё за век
я
загружаясь в пузатый пазик
и
пряча глаза за забралом век
вообразил
как уехал в глушь
где
больше деревьев чем фонарей
я
просто устал от машин и луж.
вы
любите город свой в октябре?


*

октябрь двадцать пятого года

я женился!

ощущаю нехватку исторических романов в крови, пора браться за профилактическое перечитывание произведений Вальтера Скотта

возвращался домой после вечерней прогулки, вызвал лифт, поленившись преодолеть несколько лестничных пролетов, вошел внутрь и *барабанная дробь* застрял, т.к. в доме погас свет

створки лифта закрылись не до конца, но пролезть я, естественно, не смог

вызвал через диспетчера мастера, стою, жду, руками раздвигать створки не берусь, т.к. инструкция на стене просит этого не делать, а я, в свою очередь, боюсь навредить механизму лифта

кормлю полчище комаров, ловлю легкое волнение из-за имеющейся клаустрофобии

спустя пол часа явился мастер, взял, да и навалился на створки, без всяких там инструментов и манипуляций, которые я уже представил, и одной лишь грубой силой развел дверцы, высвободив меня из душной камеры, переполненной пищащими кровососами

изначально имея возможность, будучи вдвое больше прибывшего дядюшки, высвободить себя без особого труда, я пытался следовать правилам, которые некто начертал на инструкциях, украшающих стены лифта, что привело лишь к одному: я зазря пол часа угощал кровью тучу противных насекомых и испытывал все прелести боязни замкнутых пространств

Channel photo updated

многоглазие лунных кратеров
шепот ветра: «пиши, пиши…»
и набор поведенческих паттернов
вынуждали ваять вирши
из материй, лишенных смысла
становящихся чем-то важным
чтоб они
и ныне, и присно
обрастая плотью бумажной
собирали пылинок массы:
нечитабельная ерунда
переломанного лоботряса
чьи стихи то огонь, то вода.

ненавидящий своё слово
неспособный удобным быть
он берется за дело снова
чтоб в чернилах язык омыть
а слезой окропить листы
израсходованных блокнотов;
к каракулям в оных остыв
завидует пишущим ноты
и ваяющим из гранита
что поделаешь, раз поэзия
кем-то свыше была зашита
в то нескладное, грубое
месиво
переразвитой мускулатуры
и костей поплотнее иридия
очень чуткой внутри натуры
бравирующего
сочинителя.

многоглазие лунных кратеров
шепот ветра: «пиши, пиши…»
и набор поведенческих паттернов
вынуждали ваять вирши.

***

июнь двадцать шестого года

«ад – это другие»

фраза из пьесы «За закрытыми дверями» Сартра, которую я когда-то воспринимал как проявление мизантропии

но на деле она полностью соответствует ключевым идеям сартровской философии экзистенциализма: человек обречен на свободу и создание себя через выбор

у каждого своё понимание счастья и правды, но другие люди становятся для нас «адом», потому что их суждения о нас не совпадают с нашими и могут влиять на формирование собственного самоощущения

вывод: людей не нужно избегать, нужно уметь под возможным давлением с их стороны сохранять способность оставаться собой

тебе не по нраву живопись
которая мне мила
а также пейзажи мест
что душу мне будоражат:
выбрал бы Верхоянск
а ты Будапешт и Милан;
ты напишешь портрет углём
я испачкаю руки сажей.
много читал о хорошем
ты столько же о плохом
но видишь прекрасное в грустном
мне праздники – безобразие.
часами могу вспоминать
значение слова «архонт»
ты годами умом пережевываешь
подробности каждой оказии
с которой столкнулась в жизни
пересказывая мне с тщанием.
стыжусь показаться слабым
ты боишься быть самой сильной.
напугана громким приветствием
я – бессловесным прощанием.
мы два полюса. непохожи мы
как цветущий луг и трясина.

мы могли бы найти свои копии
чтобы с ними в уныние рухнуть
опротивев себе и им
но мы встретились той зимой
когда оба
бесцельно маясь
называли сердца свои «рухлядь».

«мы» случились из-за возможности
в этом «мы» быть самими собой.

***

июнь двадцать шестого года

плацкарт
мне всего лишь десять
поезд резал мили ретиво
станции
шпалы
рельсы
влюбленность в локомотивы.
в памяти та поездка:
мимо шедших составов искры
папа вешает занавеску
а окна вагона затискал
первородный и очень забористый
заморозок декабря.
сёла в дымке белесой и пористой.
за горизонтом рябь:
ёрзает там с пересыпа
всхожего солнца тулово
розовым блеском усыпав
ели и сосны сутулые
о-о-х! километры ест
людом набитый состав!
принимает его внутривенно лес.
с веточек иней-хрусталь
сыпью на землю
около
ясеней
и мандражируют
кроны
те
что нацепили белесые рясы
близь рукотворных путей.

***

октябрь двадцать четвертого года

второй день к ряду задаюсь вопросом: откуда в квартире такой вкусный цветочный аромат?

оказалось, что это сансевиерия решила расцвести

скука хуже любой болезни, так как ведет к потере эмоционального благополучия, но на неё всегда стоит смотреть, как на яркий сигнал к любым доступным переменам

поэтому сегодня я начну свой ужин с десерта

полнюсь соцветиями любви
наблюдая:
щёки алеют той
чьи плечи, как эпипремнум, обвил
я, прося поделиться бедой
что растревожила рощу её ума
будто паскудный ветер, несущий тучи
жаждущий выкорчёвывать и ломать
или шнырять меж веточек, как лазутчик;
в сущности наплевать, мне претит сам факт:
нечто побеспокоило тишь тех мест
что моих чувств увесистый артефакт
прячут, будто бы пахарь нательный крест.
беды извне осилить – вопрос стараний
чтобы покрыла их, побежденных, почва;
беды, что изнутри, нас сильнее ранят
(мысли о нехорошем глубокой ночью).
буду в узлы завязывать все напасти
если их обиталище там, снаружи
но избавлять от внутренних я не мастер

поведай о них хотя бы

я буду внимательно слушать…

***

июнь двадцать шестого года

помнишь кофейню на улице Горького?
там подавали напитки прогорклые
перед дверьми
валом был дым
просто стеной:
я, Саня, ты
курили, кофе цедя из стаканов
три идиотски смешных истукана
что обсуждали преимущества трестов;
кто изобрел по-новому вестерн?
чем заплатить за жилые квадраты?
как не проснуться однажды солдатом?
плюсы и минусы вышки на красный?
что за «абьюз», «аутинг», «харассмент»?
кто из актрис горячее глинтвейна?
к кому из поэтов мы
благоговейней?
кто воспитает в людях людей?
сколько же крови впитал Колизей?
лучше Осимы был Куросава?
есть ли в конце пути Вотана залы?
лучше Лукьяненко кто-то… любой?
Уэлш написал, а снял уже – Бойл?
столько вещей втроем обсудили
ехидно приправив беседы сатирой
у входа в кофейню на улице Горького
где подавали напитки прогорклые.
время щадить не хотело привычки
вскрыло нас, будто бы сейфы
отмычкой
распорядилось стать разными, как
мысли профессора
и
дурака.
мы оказались по разным сторонкам
жиром тряся на засаленных полках
поезда жизни, три истукана.
может, опять
кофе в стаканах
тонны бесед, ржание конское?
знаю кофейню одну
на Жуковского
знаю кофейню одну
на Жуковского.
мы ведь ни разу не тёрли за Бродского…

***

январь двадцать пятого, вспоминал беседы со старыми друзьями

телёнок

дым. солдат
форсирует реку
после часами массируя веки
ведь нелегко
слушая стрекот
очередей
засыпать человеку.
сон – это роскошь
он в дефиците
большая лишь
терять тромбоциты
ими делясь со степным гиацинтом
что расцветает оттенком Коцита.
дым и зола. металлический скрежет
ищет осой пуля в «Ратнике»
бреши
шмат томпака на этом помешан
лишь бы добраться до спелых черешен
что
как в саду
над диафрагмой
парня
вены чьи полнятся магмой.
чтоб красоту не забыл ненаглядной
та
в голове
букет амарантов.
дым и зола. бивак перед боем
ветер над их головами завоет
воздух тревожа гнусавым гобоем.

стрекота нет. хорошо.
значит сегодня спим.

значит сегодня спим.

***

декабрь двадцать четвертого года

под стеклом
обломки
кремень
кресало

потомки
жевавших
коренья
вынули

чтоб
рассмотреть
чем их пращур
осалил

силу
что стала
фугасными
минами.

***

май двадцать шестого года

отпуск официально начинается, пришло время расстаться с работой на полторы недельки