Ф179

Всматриваясь в южинский кружок, интересно наблюдать за музыкой основных участников. Я относительно знаком с творчеством троих - Головина, Джемаля и Дугина. Первое, что бросается в глаза - это уровень целостности личности, распределенный по нисходящей между этим трио, хотя каждый из них, конечно, солирующий участник.

Головин удивительно целен и лишен внутреннего конфликта. Как сейчас помню его историю о преферансистах, севших играть во время революции и проигравших (за взятки) до Сталина. Фланируя по московским квартирам, словно в лабиринте Минотавра он всегда верен себе, своей внутренней мелодии, тону, о важности которого он писал. Его главное завещание - «Учитесь плавать» - есть завещание хорошего тона, в музыкальном ли смысле или этическом. В конце концов, это всегда разрешение в гармонию, даже в гармонию противоречий. Головин, как и Галковский, нечастые образцы гармоничного русского человека. Головин - это возрожденческий мадригал.

Гейдар Джемаль, кажется, обладает соразмерной Головину степенью устойчивости. Возможно, только в конце жизни что-то катализировало романтический порыв, заставив в телеэфире Соловьева кричать - «Вы убили Чегевару! (с плохо скрываемой иронией, но все же Головин вряд ли мог позволить себе такую небрежность стиля). Мышление Джемаля стремится к геометрии арабских орнаментов. Его «Ориентация север» - это арабская математика, стремящаяся «загнать» мышление в одну единственную «лузу», не оставить другого выхода. В пределе Джемаль - это абсолютное зрение и только зрение. Но как зрение не может существовать без остального тела, так и он вынужден трагически возвращаться во всю полноту действительности. Отсюда его горькая ирония над «Знающего жизнь ведет, а не знающего тащит». В конце пути ему ничего не осталось, кроме признания, что жизнь тащит всех. Так и слышится меланхоличность азана.

И Головина и Джемаля легко представить жителями эпох, которым они симпатизировали. Головина - эпохи Парацельса, Джемаля - эпохи арабских завоеваний. Будучи цельными внутри, их можно соотнести с некоторым большим стилем.

Дугин же абсолютно русский типаж. Разрастающаяся всеядность (в миру всеотзывчивость). В Дугине можно найти черты всех с кем он общался. Он хочет быть элегантным как Головин, и отсюда его любовь к босанове. Его восхищает Джемаль и он будто подыгрывает ему в радикальности суждений. Он кружится с Курехиным в одном карнавале. В нем одновременно хотят ужиться головинская легкость и прохановский «человек барсук». Трудно представить Джемаля, пишущего обозрение мировой мифологии, он чувствует на более высоких степенях абстракции, редуцирующихся в ислам. Для него это скорее шум за пределами истинного мышления. Дугин же не устает, не утомляется от всемирного обозрения, пишет «Ноомахию» в которой найдется место каждому. Отсюда же его склонность к языкам, требующих в немалой степени подражательности.

В какой-то момент, мне кажется, Дугина начинает буквально разрывать от количества усвоенных полюсов, и тут начинается другая фаза - интегрирующая. Все это имеет черты, замеченные Галковским, русской склонности к спохватыванию, что внешне выглядит, порой неуклюже как скрещивание «советских кодов» с традицией. Разрыв, разрешающийся разве только в политеизме. Музыкально Александр Гельевич звучит скорее как «Весна священная», всеобъемость выходящая в шум, гул, распад. Дугин заходит так далеко, что сама возможность уравновешенной цельности кажется уже невозможной. И из этой (отчаянной?) невозможности мы слышим его голос…

#Дугин #Головин #Джемаль #музыка