Ф50

Настоящий детектив (ч.1)

История как наука иногда кажется странной областью знания. Как-то раз я видел историка литургики пишущего книгу-биографию о другом историке литургики. Это было делом жизни. Меня поразила странная неестественность этой рекурсии историков литургики. Научная жизнь замкнутая на саму себя, с каким-то даже демонстративным игнорированием жизни биологической. Невидимость личности (что иногда благо), поглощение последней историческим знанием, растворение в нем... Грезы о Египте, Ассирии, Греции, Риме... Часто казалось, что эти штудии несли более эстетический характер чем прагматический. Больше воспитывали и утончали вкус, чем давали почву под ногами.

В историю можно провалится как в галлюцинацию, как в виртуальную реальность. Маленький Ираклий увлекся в детстве изображениями египетских развалин, окончил школу с отличием, поступил на факультет египтологии, затем раскопки, загадки, снова раскопки, диссертации, дискуссии... вышел из "трипа" через 50 лет. Проблемы с желудком, плохие зубы, развалившаяся семья, отсутствие друзей за пределами научного круга знакомых, с которыми еще не рассорился из-за разногласий в датировке пирамид,... долги... Что-то подобное описал Умберто Эко в "Маятнике Фуко". Историко-филологическая интоксикация достигла апогея, и мысля Эко запузырилась в "галюцинаторных" отражениях. История, порой, это карточный стол с "каталами" мирового уровня... Важно вовремя встать и не пытаться отыграться, если карта в этот раз "не пошла"...

Есть, конечно, и "масмаркет хистори". Подобие центрального телевидения или брендинга компании. Должно быть. Как герб, флаг или гимн... Иными словами государственный лор...

По мне, настоящая история начинается там, где есть настоящий, не надуманный мотив, ну... например... наследство... Мальчик Николай рос с четырех лет в петергофском доме интернате. Остались смутные воспоминания об отце и матери. В интернате сказали, что родители попали в автокатастрофу. Николай вырос, отучился на сварщика и работал на Адмиралтейских верфях. Вопреки рассказанному
в интернате происхождению Николай проявлял склонность к хорошей музыке, изобразительному искусству, языкам. В 25 лет он решил узнать, кем же были его родители. Ушел почти год, чтобы выяснить бывший адрес проживания... Оказалось, что отец был директором типографии, мать преподавателем французской литературы. Жили они на Петроградской стороне в просторной трехкомнатной квартире... Стало понятно, что с этой квартирой связано какое-то мутное дело. Девяностые, рэкет, Капанадзе. Родители на самом деле не погибли в автокатастрофе... Отец якобы скончался при несчастном случае, а мать, не выдержав утраты, покончила жизнь самоубийством... Расспросы коллег отца дают основание полагать, что на родителя оказывали давление перед несчастным случаем. Квартира через долгую цепочку собственников теперь принадлежит цыгано-еврейской семье Беркович... Николай вглядывается в факты... История, его личная история начинает обретать контуры...

Импровизированное расследование заходит в тупик. Идут годы. Николай заочно заканчивает судостроительный, становится начальником производства на верфях, женится на дочке отставного полковника ФСБ. За семейным столом Николай вскользь упоминает о когда-то незаконченном расследовании. Тесть обещает навести справки... Через два месяца в ресторане Николай слушает настоящую историю своих родителей... "Не под запись"... "я тебе этого не говорил"... "Да, Капанадзе"... "Позарились на квартиру"... "Отец не хотел уступать"... "Замяли тогда"... "Мои соболезнования"... Николай слушает это как буд-то во сне, выходит на улицу, теплый июльский вечер. Картина складывается в голове окончательно, реальность стала не менее жестокой, но наконец логичной...

#история