Детство мое прошло в южном городе. 

Главная декорация  - раскалённый летний двор: чёрные пирамиды тополей, скамейки со старухами, орех, на который можно залезть, голуби с выдвижными перламутровыми шеями.

Гулять с утра не пускают: сначала умываться, завтракать, а потом иди уже ж, иди, но шоб на обед с первого раза как позову, поднялась, поняла? Поняла, ба. Погоди, оладушек ещё. Вареньем полей, чего в рот пихаешь просто так. Ба, ну там девочки... Подождут твои девочки, жуй.
Во дворе - пыльное и потное веселье: «А давайте в «Светофор»?», «А  давайте в «Казаки»?», «А давайте без «давайте»?»
Носимся между белоснежных парусов простыней. Тетки натягивают их на просушку и орут, когда мы, засранцы, сигаем туда-сюда в этом праздничном ароматном лабиринте, оставляя на белом грязные отпечатки маленьких бессовестных ладошек. Вынеси попить, а то меня загонят. Меня тоже загонят, пойдём к тетьжене на первый, попьём. Ты куда? За хлебом послали. Везёт, а мне со двора нельзя
В середине дня из окон раздаётся пронзительное: «обедать!», и двор пустеет. 

После обеда на улицу выползаешь осоловелый, в руках несёшь огромную грушу, идёшь осторожно, не расплескать бы булькающий внутри борщ «с пэрцем», которого в тебя влили, кажется, литра три... И такие же медленные выползают из подъездов друзья: у кого котлета за щекой, кто набит по самое горло пельменями: южная любовь измеряется калориями. А к вечеру - ну ба, ещё часик! - выходят старшие, им уже по тринадцать, взрослые люди. Они сидят на лавочке, трут о своем, а мы восторженно помалкиваем. 

Потом начинаются страшные истории: про чёрную руку, про Пиковую даму и гроб на колёсиках. Драматический шёпот рассказчика выходит в крещендо: «отдай мое сердце!!!» и вся компания дружно вздрагивает. 
А домой как идти? В подвале затаился бомж-убийца, а на лестничной площадке безмолвно ждёт кто-то темный, сухой и жуткий. Несёшься, зажмурившись, по лестнице (в лифте-то маньяк!), и слышишь уютно-сварливое «опять она по лестнице скочет, как малахольная...» и вваливаешься в спасительный квадратик света, всё, ты дома!

За ужином смотришь в совсем уже чёрное окно, дошкрябывая вилкой по тарелке, а в телевизоре Луис Альберто ссорится с Марианной, и бабушка клюёт носом перед экраном. 
Перед сном, взвизгивая, моешь пыльные ноги холодной водой (горячей не будет до осени), и маленькими запекшимися рубинами проявляется на худой отмытой коленке пунктир свежей царапины.
Из кровати наблюдаешь, как бабушка вынимает из высокой башни волос бесчисленные шпильки, рассыпает по плечам чёрные сильные казачьи волосы, не глядя, плетёт некрепкую косу.

Закрывай глазки, закрывай. Ба, а мы пойдём на набережную? 
Пойдём, конечно. Наденем платье нарядное, и пускай все говорят: ай, какая внучка у Вас! Ба, а откуда все узнают, что я твоя внучка? Тю. А хто? Шо ещё люди могу подумать, шо ты дядя мой с Таганрога? Спи давай, а то по жопе. Какая же, скажут, у Вас внучка, Дина Демьяновна... Ба, а откуда все знают, как тебя зовут? Спи, сказала!!! 
За окном шелестят тополя, невидимые в бархатной прогретой тьме, а ты засыпаешь счастливым, как можешь быть счастлив в шесть, семь, восемь, но сейчас нет, уже не можешь.

Детство мое прошло в южном городе.

Детство мое прошло