Я перестал серьезно относиться к людям, которые не могу отделить себя от публичной сферы — и, как следствие, от общественного мнения. Ведь личное — это политическое (скажут они), а значит у нас в принципе нет права на автономию; а значит любые общественные репрезентации (не важно, чем они опосредованы) — это и есть я. «Я» — везде, и, как закономерное следствие, нигде конкретно.

Странно напоминать, что публичная сфера — это продукт техносоциальной машинерии огромного масштаба. И у меня лично никакого желания отождествлять себя с этой машиной — состоящей из людей, политик, государств, машин и медиа — нет. Более того — такое отождествление возможно только в том случае, если мы намеренно упражняемся в шизофреническом мышлении: я — это все, а все связано со всем.

***

Одно из патологических свойств «Я», лишенного концептуальной автономии — самоирония, возведенная в правило. Радикально «распределенный» субъект не может относиться к самому себе серьезно — потому что он не знает, кто он, и никогда не ответит за свои слова и действия в полной мере.

Вместе с тем ирония, направленная на общественное мнение (и на прочие артефакты и глитчи публичного) — кажется чем-то очень здоровым, если не человеческим в лучшем смысле слова. Нет таких вещей в публичной сфере, к которым нельзя — неприлично, политически некорректно — отнестись с иронией.

Быть активным в мире — значит относиться к себе с полной серьезностью; и вместе с тем это не исключает определенной к этому миру иронии. Потому что находиться в нем часто невыносимо; но быть ответственным — значит вынести хотя бы самого себя.