Подключение к сети 24/7, с одной стороны, наполняет реальность всевозможными репрезентациями — так, что образы и диаграммы заслоняют любой непосредственный опыт. И одновременно — подрывают идею репрезентации как таковой: идею зазора между оригиналом, «реальной вещью», и ее сетевым представлением. Ведь идеология социальных медиа — это (потенциальная) доступность всех для всех. Нажав на юзерпик в Телеграме, я могу написать человеку напрямую, а не просто довольствоваться его цифровой копией.

Это имеет последствия и для того, как мы пишем, и для того, как мы читаем. Сетевое письмо — максимально референтно; речь в сети — скорее всего, чей-то автодокумент. Грубо говоря, сеть разучивает читать в любых временах и модальностях, кроме настоящего «здесь и сейчас»; в идеальном сетевом письме все существительные — имена собственные.

Сеть агрессивна по отношению к любой фикции и выдумке. Это отчасти объясняет недавний расцвет «автофикшена». Который, впрочем, уже перешел в закат — как это бывает со всеми художественными «жанрами», которые на поверку оказываются жанрами маркетинговыми.

Проблема в том, что на самом деле репрезентация и образ (причем не важно, языковой или визуальный) — это не отсылка к реальности, но эффект интерфейса. Здесь я цитирую Гэллоуэя, который двадцать лет назад написал монографию с таким названием. Или, если копнуть чуть глубже, репрезентация — продукт работы корпоративных инфраструктур, где машинное переходит в социальное. Грубо говоря, цифровой образ начинается с офиса компании Meta; это продукт технической, социальной и идеологической машинерии.

В этом смысле особенную ценность приобретает такое автописьмо, которое высвечивает этот зазор между личным и корпоративным — между персональным и идеологическим. Если, конечно, он вообще есть.

(По следам разговра с Катей Колпинец)