Я не писала всю весну, потому что переживала очень сложные времена. Поэтому напишу не про Берлин, а про то, что для меня сейчас очень важно.

Заварила бабушке кофе, налила побольше молока, три ложки сахара: “Давай, давай,” – говорила бы бабушка, наблюдая, как я за ней ухаживаю. Тогда было сорок дней, конец ада для нее, что-то среднее для меня. Мне казалось, что для живых первые сорок дней самые сложные, но оказывается, что работа горя только начинается.

Я испорчена картинками из кино, где бабушка поднимается по лестнице, и там, на самом высоком облаке, стоит дубовый стол, и какой-нибудь архангел скучающе подпирает несуществующую стенку у врат Рая. Вряд ли его бы обнесли забором от тех, кто хочет туда попасть.

На третий день, после “скитаний по земле”, ее бы вызвали к господу. Пока я ходила по Москве, бабушка тоже путешествовала – съездила в деревню на Варшавском шоссе, где она пережила войну, посмотрела бы фонтан на Пушкинской, где раньше стояла ее коммуналка, навестила сестру и заглянула бы к нам с ней домой, пока я складывала ее диван. Потом бабуля отправляется в рай, летит или пешком идет, не знаю, видится с мамой, и со всеми остальными. Следующая остановка – Предисподняя, там нужно делать выводы.

Я думаю, что рай, как и ад, не может быть универсален. У каждого есть свой, где мы проживаем все, от чего бежим, и все, что не хотели бы проживать заново. Рай тоже у каждого свой, у бабули, я уверена, в доступе всегда есть вафельный торт, абонемент в небесную консерваторию, кофе с сахаром и дюжина трехцветных хитрых кошек.

На сороковой день бабуля стоит в коридоре ожидая Страшного суда, но я представляю его совсем нестрашным. Несколько лет назад, когда она еще выходила из дома, она рассказала мне, что пошла перед Пасхой в церковь, на исповедь. Стою в очереди, говорит бабушка, и думаю, а чего стою? Я ведь и не грешила. И пошла домой.

Думаю, что в раю, можно выбрать себе любой возраст, в котором чувствуешь себя счастливым, все помнишь, ничего не болит. Как будто ты в зените всех своих ощущений, никуда не надо идти, только поглядывать за теми, кто внизу.

Когда я видела ее в последний раз, она как будто бы уже что-то знала, и сказала мне: “Никого не вини, просто мое время пришло”. В 2007 году у нее нашли рак, и бабушка плакала – вот бы проводить тебя в университет, брата до пятого класса довести. Бабушка успела три раза съездить ко мне в Берлин и объехать Европу на туристистическом автобусе. Мама сказала ей – вы проживете до девяносто лет, и умрете не от этого. Та к и получилось. Бабуля просто устала, у нее появилась седая коса, которой раньше никогда не было, и я сижу в своей берлинской квартире, смотрю на ее фотографию, и говорю ей – бабуль, пойдем кофе пить, я уже все накрыла.