Вчера на лекции обсуждали Гаспара Ноэ, и как-то так получилось, что несколько человек подряд говорили о том, что Ноэ им не близок. Мне и самой он сейчас не близок. Один из участников курса, тем не менее, сказал, что это от непонимания величины, и что прежде, чем говорить, нужно разобраться, насколько велик тот или иной режиссёр. И я мыслями сразу вернулась к идее необходимости постоянной ревизии искусства. Пожалуй, у меня даже есть страх начать мыслить категориями гениальности и величия, беспрекословности той или иной фигуры в искусстве.
Удивительно, что именно в эту ночь, после горячего спора на лекции, мне пришло напоминание в фб о моем тексте о ревизии в театре, о моей неисполнившейся мечте о выставке, где бы история была переписана. Такая ревизия нужна и кино, конечно. А ещё я думаю, что очень удачно я не успела эту выставку сделать, так как лет через десять в нее можно будет вписать новый период, который будет требовать быстрой реакции, чтобы не кануть в лету.

Ниже мой текст о выставке-мечте.

Несколько назад меня начала буквально преследовать идея, что я должна сделать выставку о вычеркнутой истории советского театра. В какой-то момент все оформилось в концепцию. Выставка «Театр и его двойники» должна была показывать конвенциональную и альтернативную истории советского театра, осмысленные современными видеохудожниками, театральными художниками, анимационными режиссерами, перформерами и театроведами. Это должен был быть коллективный опыт восприятия и изучения историй советского театра, попытка рассказать и показать при помощи работы в разных медиумах то, как мы сегодня можем воспринимать историю, разбивающуюся на множество своих двойников. Я тогда писала: «Из всех историй искусств история театра, пожалуй, самая хрупкая и эфемерная. История живописи, архитектуры, скульптуры, музыки, кино позволяют постоянно себя пересматривать через обращение непосредственно к самим объектам искусства. Каждое новое время дает возможность по-новому увидеть живопись Тициана, барочную скульптуру, фильмы Мельеса, обращаясь к первоисточнику. История театра же вплоть до середины двадцатого века (за редкими исключениями) живет лишь как вавилонский хор частных свидетельств и впечатлений театральных критиков, ученых, обыкновенных зрителей. Именно через отбор и собирание воедино этих голосов, впечатлений, исследований вырастает то, что мы называем историей театра, но что точнее было бы называть историей перцепции театра. Особенно остро чувствуется эта призрачность театральной истории на примере постановок советского периода, когда целые пласты искусства стирались навсегда, когда не публиковались рецензии на спектакли, оказавшиеся в опале, когда именно пристрастным ангажированным критикам было дано право писать историю театра. В учебнике по истории российского театра за 1949 год нет имени Мейерхольда, не сказано ничего о театре ОБЭРИУТОВ, также как и о многих других важнейших режиссерах и драматургах 1920-х. Отдельный пласт истории советского театра – непоставленные из-за политических причин спектакли.  Сотни нереализованных сценариев, подготовленных и неосуществленных сценографических планов, репетиций «в стол».  Эти исключенные и недовоплощенные спектакли – альтернативная история театра, захватывающая, насыщенная, хоть и раненая временем, фрагментарная. Эту историю необходимо наконец-таки реабилитировать и поставить рядом с конвенциональной. Это нужно этически, это нужно и эстетически, ведь очень многое из того, что было запрещено и уничтожено, современные художники, театральные зрители и даже театроведы открывают будто бы заново сейчас».