Пока нет сил на сочинение отзывов, но книги продолжаю читать замечательные, достойные всяческих рекомендаций. Если законченный в воскресенье сюрреалистически-китчевый еврейский хардфай Witz Джошуа Коэна (близкий по навороченности скорее к Финнеганам, чем к Радуге) будет интересен тем, кому нравится читать дичайший безумный сложняк, то книги Ивана Калашникова, первого сибирского прозаика, подойдут всем, кто интересуется нашей классикой. В прочтенной "Дочери купца Жолобова" великолепны географические и этнографические описания Восточной Сибири – Иркутск, Ангара, Байкал, Нерчинск – а в дочитываемой сейчас "Камчадалке" на передний план выходит изображение коррумпированного чиновничества и звереющих от вседозволенности начальников в отдаленных от столицы провинциях. И обе книги, написанные в 1830-е, наполнены поразительным количеством насилия и внезапных смертей разной степени мучительности. Прямо-таки какая-то, так сказать, сибирская готика у Калашникова.

Если в "Дочери купца Жолобова" особенно запомнилась сцена расправы над главным злодеем, где все идет настолько не по плану, что ассоциируется с финалами фильмов Тарантино – кровавая баня, хорошие второстепенные персонажи умирают вместе с плохими, – то в "Камчадалке", где хорошие персонажи вообще не отличаются живучестью, случается, например, такое:

Погремушкин, которого душа сильно была потрясена проповедью Зуды во время камчадальского бунта, с тех пор все задумывался более и более, и наконец, услышав подробности страшной истории, случившейся на водах, и верную весть о назначении ревизора, совершенно помешался и приходил время от времени в ужасное бешенство. В припадках сумасшествия, воображая присутствие начальника, исступленный укорял его самыми страшными словами в разных злодеяниях, в которые он был вовлечен им; бросался на него с величайшей яростью и бился сам до крови, так что наконец должно было связать ему руки и ноги; между тем ничего не пил, не ел и высох, как скелет, у которого остались только страшные, мутные, почти совершенно выкатившиеся глаза и ужасный, нестерпимый скрежет зубов.

В сем положении застал его начальник. Едва показался сей последний, как страшное бешенство овладело помешанным. Он затрясся всем телом, и с пеною во рту заскрежетал зубами.

- Злодей! - закричал он таким голосом, от которого стали дыбом волосы у начальника. - Злодей! Зачем ты пришел? Губитель! Зачем ты пришел? Изверг! Зачем ты пришел? Я тебя растопчу, растерзаю, раздеру адское сердце твое...

- Петр Федорович! - сказал начальник, подойдя к его постели. - Ты не узнал меня...

- Я? Тебя не узнал, злодей? Тебя не узнал, убийца? Я не узнал тебя? Нет, кровопийца! Я знаю тебя, знаю слишком хорошо! Ты погубил мою душу и тело; ты ввел меня в свои богомерзкие дела; ты научил меня лгать, притворствовать, лицемерить; ты очернил мою совесть; ты предал меня адскому огню.... Видишь ли эти биллионы духов? Видишь ли, как они жаждут моей души?.... О злодей! Ты отдал меня в их руки! Ты научил меня презирать веру и законы; ты дал мне адский пример смеяться над всем священным; ты научил меня злодействовать... Я к тебе вступил невинным юношею, а теперь что я? Грешник, лицемер, святоша, убийца!... О горе мне!.. Видишь ли, сколько страшных теней собралось вокруг моей постели! Вот купец Пивоваров, которого мы обвинили, разорили и заморили в тюрьме! Вот...

Начальник задрожал при сем перечислении и, схватив подушку, бросил ее на исступленного и сел на нее, кидая вокруг страшные взоры, выражавшие и решительность злодея, и опасение душегубца. Больной страшно забился, но не мог сбросить гнетущей его тяжести. Несколько минут продолжались судорожные припадки; наконец умирающий в последний раз вскинул ногами и протянулся. Более признаков жизни не было. Любопытно бы взглянуть в сию минуту вовнутрь души жестокого убийцы. Что там происходило? Говорят, в ней была адская тьма с неопределенными, безобразными видениями теней.