Он просидел так до вечера, потом принял ванну, потом лёг на перину, укрылся мягким одеялом и подумал: «Вот оно — счастье. Вот оно, то, о чём я мечтал всю жизнь. Я один, и меня никто не дёргает».

Блаженство длилось часов до трёх ночи.

А потом стало тихо. Слишком тихо.

Он повернулся на бок. Потом на другой. Потом на спину. Потолок был высокий, тёмный, и где-то в углу скрипело. Не то мышь, не то совесть.

Он вспомнил, как младший сын ночью зовёт маму поспать с ним, и приходится будить её. Как средний до полуночи сидит тайком в планшете, а потом крадётся к холодильнику, чтобы укусить колбасу с боку. Как старший приезжает домой на выходные и устраивает свалку из своих грязных вещей. Как Чуня укладывается рядом на подушку и смотрит в глаза с укором: «Ты чего не спишь?»

А здесь — никого. Только он и перина. Только он и тишина. Только он и кресло, которое почему-то уже не казалось таким уютным.

Отец Демагогий натянул одеяло до подбородка. Неожиданно он вспомнил, что не дочитал вечернее правило из-за того, что пришлось пить чай из фарфоровой чашечки и включать торшер. Начал читать лёжа.

«Владыко Человеколюбче, — прошептал он в темноту, — неужели мне одр сей гроб будет, или ещё окаянную мою душу просветиши днём?»

Потом прошептал ещё раз: «Неужели одр сей будет гробом?» — и вздрогнул. Что если вся эта роскошь, вся эта тишина, вся эта архиерейская резиденция — просто его гроб с периной? Что если он сейчас тут умрёт, без семьи, без кошки, без этих громких и весёлых сыновей? В тишине и в пустоте.

Утро было так не скоро.

Утром он сказал отцу Диогению: «Отче. Я не хочу быть архиереем. Ни при каких обстоятельствах!»

Отец Диогений ухмыльнулся в бороду и сказал: «А я и не предлагал. Пошли кашу есть? У нас сегодня овсяная».