Отец Демагогий был человеком скромным, без внешнего лоска, одевавшимся крайне просто, но втайне мечтавшим о комфорте. Не о буржуйской роскоши с хрустальными люстрами, шкурами медведей на полу и серебряными приборами — помилуй Бог, он же священник! — но о чём-то поизысканней и побогаче обычной кельи.

Он мечтал о кресле. О настоящем кресле с подлокотниками, обитом чем-то мягким, желательно тёмно-зелёным, чтобы не марко. Чтобы можно было сесть, откинуться, положить руки на подлокотники и никуда не спешить. Рядом обязательно торшер с бежевым абажуром и мягким светом. Он мечтал о столике возле этого кресла — маленьком, на изогнутых ножках, чтобы поставить туда чашку чая и блюдце с сушками. Важно, чтобы не с пряниками, нет, пряники — это уже излишество. Сушками. И чтобы чай был в фарфоровой чашке с тонкой золотой каёмкой. Он даже воображал, как держит эту чашку двумя пальцами, отставив мизинец, и в этой позе нет ничего горделивого — просто удобно.

Ещё он мечтал о кровати с периной, с двумя подушками — одна набита мягко, другая поупруже, — с одеялом, которое не колется. И чтобы окно выходило на что-нибудь приятное: на сад, на яблони, на закат. И чтобы по утрам нервировал не будильник на телефоне, а мягкий бой часов с человеческий рост, из лесного массива, стоящих в углу.

И ещё — самую малость, о которой он даже самому себе боялся признаться, — он мечтал о ванной. О настоящей ванне, где можно полежать, закрыть глаза и чтобы никто не стучал в дверь. И о полотенце. Которое только его, с вензелями, в которых зашифрованы его инициалы.

Такова была его тайная, стыдная, почти несбыточная мечта: кресло, чашка с каёмкой, перина, тиканье огромных часов и ванна. И желательно, чтобы всё это было не в общем с семьёй доме, куда вечно кто-нибудь врывается, а где-нибудь в отдельно стоящем домике. Чтобы он ещё носил название «летний». И ключ, чтобы был только у него.

Старец Диогений был человеком другого склада. Он жил в маленькой келье с одним окном, спал на досках, покрытых тонким войлоком, и ел раз в день — обычно пустую кашу без масла. Но при этом обладал удивительным даром: он видел людей насквозь, но никогда не говорил об этом прямо. Он просто создавал обстоятельства. И обстоятельства сами всё рассказывали человеку о нём самом.

Когда отец Демагогий приехал, старец встретил его у ворот, обнял, усадил под яблоней и долго молчал. Потом сказал:

— Устал ты, отче. Отдохнуть тебе надо. По-настоящему.

Отец Демагогий внутренне встрепенулся. «По-настоящему» — это хорошо. Это, может быть, даже с креслом.

— Есть у меня тут местечко, — продолжил старец, глядя куда-то в сторону, будто и не на отца Демагогия вовсе. — Архиерейская резиденция. Владыка уехал, теперь там пусто. Три комнаты, кровать с периной, ванная с горячей водой. Кресло есть. — Он сделал паузу. — И чашки с каёмкой.

Отец Демагогий чуть не поперхнулся воздухом. Он хотел спросить, откуда старец знает про чашки, но не успел.

— Только одно условие, — сказал Диогений, и голос его стал чуть твёрже. — Жить будешь один. Совсем один. Никого не подселю. Ни послушника, ни кота, никого. Это важно.

— Да я и не против, — быстро сказал отец Демагогий. — Даже наоборот. Я, знаете, устал от людей. От семьи. От сыновей. От кошки этой. От всего. Мне бы побыть... одному.

Старец посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Только кивнул и повёл его через двор к большому дому с колоннами и застеклённой верандой. Открыл дверь, пропустил вперёд и затворил её снаружи.

Отец Демагогий остался один.

Он прошёл по комнатам. Кресло. Настоящее. Тёмно-зелёное, с подлокотниками. Столик на изогнутых ножках. Перина. Две подушки. Одеяло — не колючее, мягкое. Ванная с краном, из которого шла горячая вода. И на полке в шкафу — чашка. Фарфоровая. С тонкой золотой каёмкой.

Он сел в кресло, откинулся, положил руки на подлокотники и замер. Потом встал, налил чай, вернулся, взял чашку двумя пальцами, отставив мизинец, и засмеялся от счастья. Его никто не видел, можно было позволить себе расслабиться. Тишина. Только в углу было слышно тихое тиканье старинных часов.

(....продолжение ниже...)