Данило Михайлович Велланский, первый русский шеллингианец и пропагандист натурфилософии Шеллинга в России, удостоился от Ивана Павлова убийственной характеристики:

«Мне как-то пришлось исторически исследовать моего предшественника на кафедре физиологии профессора Велланского. Он был, собственно, не физиолог, а контрабандный философ».

Павлов с иронией вспоминал, что аудитория Велланского «восторгалась, ничего не понимая», а сам лектор «нашел жалобу, что слушателей у него много, охотных, страстных, но никто его не понимает», — и добавлял, что, прочитав его лекции, «убедился, что там и понимать было нечего, до такой степени это была бесплодная натурфилософия».

Велланский был горячим поклонником Шеллинга: он слушал его лекции в Вюрцбурге в 1804–1805 годах и стал первым в России, кто «пером и словом энергично распространял учение Шеллинга», а сам Шеллинг хорошо отзывался о русском ученом.

Если Велланский — этот «контрабандный философ», в котором философия прорывалась сквозь физиологию и которого аудитория восторженно не понимала, — так напоминает Татьяну Черниговскую, тоже связывающую науку о мозге с философией, искусством и принципиальной непостижимостью сознания, то Шеллинг, прямой источник его вдохновения, тем более является её предшественником.

Сходство во взглядах Шеллинга и Черниговской проявляется прежде всего в критике узкого рационализма. Шеллинг настаивал, что в основании бытия лежит не только разум, но и иррациональная воля, а природа есть «видимый дух».

Черниговская говорит: «Мозг находится в мире, а мир в мозге и в большей степени им определяется», подчеркивая, что мозг не просто обрабатывает информацию — «мозг творит миры».

Оба рассматривают познание как активный процесс: у Шеллинга сознание — высшая ступень самораскрытия природы, у Черниговской мозг строит модели реальности.

Оба отводят искусству особую роль. Шеллинг писал:

«Лишь прекрасное в ней, и из этого прекрасного лишь наиболее прекрасное и совершенное надлежит ему воспроизводить»,

а также:

«изображая существо в это мгновение расцвета, искусство изымает его из времени, сохраняет его в его чистом бытии, в вечности его жизни».

Черниговская настаивает, что искусство «отвечает на еще не заданные вопросы, тащит тебя в пространство, в котором еще никто не был. Искусство физически формирует другой мозг, и дает такие стратегии познания, которых наука не дает».