«Исследование греческого языка — как в эпоху Античности, так и в византийское и новое время — представляет собой сложную задачу. Поэтому необходимо постоянно иметь в виду всю совокупность этих обстоятельств.

Если принять во внимание изложенные выше соображения, а также еще один вопрос, к которому я обращусь позднее, — вопрос о внутреннем единстве греческого языка, несмотря на все происходившие с ним изменения, — мы сможем в известной степени понять языковую ситуацию, существовавшую на протяжении многих столетий. Упрощая картину, можно сказать, что существовали письменный язык — так называемая кафаревуса, или «очищенный» язык (разумеется, с различной степенью этой «чистоты»), во многом продолжавшая традицию древнегреческой и средневековой прозы, — и димотика, или народный язык. Последний, как правило, не использовался в письменности, хотя его следы можно обнаружить в некоторых античных текстах, о чем я уже говорил, а еще в большей степени — в ряде византийских памятников. К этому вопросу я еще вернусь.
Все это казалось странным европейским путешественникам XIX и большей части XX века, получившим классическое образование. В их сознании господствовал образ классической Греции, вдохновлявший борьбу за независимость страны. Так было со времен филэллинов — лорда Байрона и его единомышленников. Однако, прибыв в Грецию, они обнаруживали страну, весьма непохожую на ту, которую рисовало их воображение: иной была не только языковая ситуация, но и многие стороны культуры, прежде всего религия.

В Европе положение с языками было иным: письменная и разговорная речь в своей основе совпадали. Конечно, во многих областях Швейцарии, Германии или Италии существовало множество народных диалектов, которые почти никогда не использовались в письменности, и образованные люди редко обращали на них внимание. Но в Греции существование такого народного языка поражало европейских путешественников, особенно тех, кто был уверен, что знает греческий. Они действительно знали древнегреческий язык, но обнаруживали греческий язык совсем иного рода — по крайней мере, во многих отношениях.

Позвольте мне привести несколько личных воспоминаний. Впервые я приехал в Грецию в 1952 году, будучи молодым университетским преподавателем греческого языка, чтобы принять участие в IX Конгрессе византийских исследований в Салониках, проходившем под председательством короля Павла. Тогда я впервые непосредственно столкнулся с этой действительностью. Помню, как возле Афинского Акрополя ко мне подошел турист и по-гречески — разумеется, на древнегреческом — спросил дорогу к темнице Сократа: «Ποῦ ἐστὶ τὸ δεσμωτήριον τοῦ Σωκράτους?» Он произнес эти слова с немецким акцентом. Очевидно, он полагал, что язык Перикла по-прежнему жив и что все греки продолжают на нем говорить. Тем не менее его вопрос был вполне понятен, и любой грек смог бы его понять. Подобное впечатление производили и киноафиши с надписью: «Το μαστίγι τοῦ Ζορρώ» — «Кнут Зорро». Для человека, воспитанного на классической филологии, было поистине удивительно встретить в греческом тексте испанское имя «Зорро».

Итак, это был иной греческий язык, хотя и не настолько далекий от классического аттического, как можно было бы предположить. Гораздо труднее оказалось другое мое переживание. Однажды ночью, находясь в Дельфах, я никак не мог уснуть из-за работавшего радио. По нему выступал министр финансов. Разумеется, он говорил по-гречески, однако я почти ничего не понимал. Между тем он объявлял о девальвации драхмы: с денежных знаков убирались два нуля. В результате, поскольку у меня по счастливой случайности имелось несколько долларов, эта мера неожиданно увеличила стоимость моих сбережений.»

Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.