Кристиан не стал ходить по комнатам. Он встал в дверном проёме кухни, плавно облокотившись о косяк и заложив руки в карманы брюк. Его внимательный, взгляд не спеша скользил по скромной обстановке. Бело-серый кухонный гарнитур, аккуратно расставленная по местам посуда, прикреплённая на холодильник магнитом колдография, где трое парней улыбались на камеру. Между Лавгудом и Диггори стоял Уизли, его тогда специально рассмешили.
Аристократ словно впитывал каждую деталь чужого быта, пытаясь разгадать, как этот суровый и замкнутый гриффиндорец умудряется выживать в своем личном аду тишины и пустоты.

— У тебя здесь довольно уютно, Уизли, — тихо, с легкой полуулыбкой нарушил тишину Кристиан. — Для конуры — слишком много порядка. Я ожидал увидеть здесь горы неразобранных отчетов и полный хаос.

Артур достал из шкафа заварник и две простые кружки.

— Ненавижу беспорядок, а отчеты предпочитаю делать на работе.— протягивая руку к банке с чаем, глухо отозвался рыжеволосый.

Он двигался размеренно, стараясь сосредоточиться на простых бытовых действиях, чтобы унять внутреннее напряжение. Тонкая белая рубашка слегка натягивалась, когда он насыпал сухие листья в заварник, и сквозь полупрозрачную ткань на его веснушчатом плече отчетливо проступил контур татуировки — черного вороньего пера. Эта татуировка скрывала нечто, что по сей день казалось Артуру несуразным, диким бредом. Под чернильным рисунком пряталось клеймо, оставленное его собственным отцом. Напоминание о садистской жилке, текущей в их крови, которую Артур ненавидел в себе больше всего на свете. И как же "повезло", что именно младший Уизли стал практически точной копией Септимуса.
Кристиан, не отрывая взгляда от его спины, едва заметно прищурился. Его внимание привлекли и эти веснушки, рассыпанные по бледной коже, которые можно было тускло увидеть сквозь ткань, и чернильное перо.

— Интересный рисунок, Артур, — тихо, с изысканным любопытством протянул Нотт. — Не думал, что приверженцы гриффиндорских традиций позволяют себе подобную вольность. Ворон — птица скрытная. Прячешь под пером свои секреты?

Артур на секунду замер с банкой в руках, чувствуя, как кожа под татуировкой словно горит от фантомной боли. Но он тут же взял себя в руки. Налив в заварник крутой кипяток, он пустил по кухне густой аромат травяного черного чая. Повернувшись к гостю, Уизли опустил рукава рубашки чуть ниже пряча прошлое, возвращая лицу привычную непроницаемость.

— Это просто старая глупость, Кристиан. Ошибки юности, не более, — ровно ответил он, ставя на стол кружки и заварник с чаем.

Кристиан не поверил. Будучи потомственным чистокровным аристократом, он слишком хорошо знал, как семьи изначального круга прячут свои самые уродливые тайны. Ошибки юности не выжигают на теле так глубоко. Нотт бесшумно оттолкнулся от дверного косяка и сделал несколько шагов вперед. Прежде чем Артур успел отстраниться, Кристиан подошел вплотную, фактически зажав рыжеволосого между кухонной столешницей и собой. От него пахнуло сандалом и дождем, полностью перебивая травяной аромат чая. Артур замер, но не сделал попытки вырваться — то ли от неожиданности, то ли от странного, сковавшего его оцепенения.
Кристиан действовал без малейшей агрессии, но с абсолютной, обезоруживающей уверенностью. Его левая рука плавно скользнула по бледной ткани рубашки, мягко, но властно ложась на талию Уизли, фиксируя его на месте. Вторая рука, едва ощутимо касаясь ткани, поднялась к веснушчатому плечу, прямо туда, где под чернилами вороньего пера угадывались рваные контуры старого клейма. Пальцы замерли в паре миллиметров от кожи. Кристиан чуть наклонил голову, заглядывая в расширившиеся синие глаза Артура, и тихо спросил.

— Позволишь мне взглянуть, Артур? —

Артур незаметно прикусил губу изнутри до металлического привкуса крови, лишь бы не поддаться накатившей панике. Кристиан стоял слишком близко. Вся эта опасная, удушливая близость ломала личные границы, которые Уизли годами выстраивал вокруг себя. Кружки стояли на столе и Артуру не за что было спрятаться, нечем занять дрожащие пальцы. Он чувствовал тепло чужой ладони на своей талии и то, как сильно колотится собственное сердце. Вместо ответа Артур просто молча повернул голову в другую сторону. Немое согласие.
Кристиан уловил этот жест. Его движения оставались безупречно плавными и осторожными. Пальцы аристократа скользнули к верхним пуговицам белой рубашки. Раздался тихий, почти невесомый шорох ткани, когда Нотт аккуратно потянул воротник в сторону, обнажая веснушчатую кожу. Под четкими линиями вороньего пера, призванными замаскировать уродство, Кристиан увидел рваные, грубые шрамы. Это не было магическим заклятием или аккуратным родовым узором. Клеймо Септимуса было оставлено грубо — глубокий, выжженный след, который навсегда вьелся в плоть Артура. Нотт замер, внимательно разглядывая отметину. В его глазах не появилось брезгливости или неосторожного любопытства. Лишь тяжелое, мрачное понимание того, через какой ад пришлось пройти этому парню в тот момент и почему в его синих глазах порой пляшут такие безумные огоньки.
Кристиан медленно, едва ощутимо провел пальцами по рваным контурам.

— Насколько было больно? —

Под чернилами отчетливо угадывались очертания скандинавской руны Турисаз.

— Не помню, отрубился. — Артур чуть нахмурил брови, вспоминать об этом совершенно не хотелось.

Острая, похожая на шип или топор, руна веками символизировала сокрушительную, слепую силу и хаос. На теле Артура она выглядела не как защитный знак, а как вечное проклятие, выжженное рукой родного человека. От этого прикосновения по спине Уизли пробежала мурашки. Кожа в том месте словно снова вспыхнула чистым огнем. Артур еще сильнее отвернул голову, до боли кусая губу.

— Турисаз... — едва слышно, одним лишь дыханием произнес Кристиан. В его голосе прозвучали глухие, мрачные ноты. — Сила, которая не знает пощады. Он пытался сломать тебя твоей же собственной природой, Артур. Выжег на тебе то, чего боялся сам.

Нотт не убирал руки. Его пальцы продолжали очерчивать острый угол руны, словно пытаясь забрать себе часть той фантомной боли, которую Уизли носил в себе годами. Кристиан понимал, Септимус оставил этот след не просто так. Он заклеймил сына как оружие, как проводника той самой разрушительной, садистской магии, от которой Артур сейчас так отчаянно и безуспешно пытался отмыться. Артур тяжело, прерывисто вздохнул, чувствуя, как под удушливым давлением Кристиана и собственных воспоминаний безупречная министерская маска окончательно трещит и осыпается пеплом.
Кристиан плавно, но властно перехватил Артура пальцами за подбородок. Он заставил Уизли повернуть голову и впился в его синие глаза пристальным, проницательным взглядом. В этом движении не было грубости, но сквозила непреклонная аристократическая твердость.

— Почему ты не рассказал мне об этом раньше, Артур? — тихо, но поразительно твердо спросил Нотт.

В его бархатном голосе больше не было светской отстраненности. Кристиан требовал ответа, глядя прямо в затуманенные паникой глаза гриффиндорца. Они ведь часами говорили в том глухом баре, делились мыслями, а потом... потом был парк. Артур тогда испугался настолько, что сразу же применил заклинание забвения на них обоих. Он был абсолютно уверен, что стёр всё подчистую. Но, судя по всему, у Кристиана эти воспоминания стёрлись не до конца — ментальные блоки аристократа или его упрямое подсознание сохранили обрывки. И теперь Нотт стоял здесь, требуя искренности и глядя прямо на выжженную тайну, которую Артур прятал под вороньим пером. Уизли замер, чувствуя, как чужие пальцы крепко удерживают его лицо. Бежать было некуда. Прямо перед ним стоял человек, который видел его насквозь — со всеми шрамами, Меткой и этим проклятым отцовским наследием.
Пользуясь тем, что хватка Кристиана на талии ослабла, Артур плавно выбрался из его плена. Он сделал пару шагов к стулу, на котором висел его жилет, и достал из кармана красно-белую пачку. Руки все еще дрожали, но Уизли упрямо проигнорировал эту слабость. Он подошел к окну, резким движением распахнул раму, впуская в кухню сырой осенний воздух, и закурил, глядя куда-то в серую пустоту дождливого Кенсингтона.