Здесь, среди песка и щебня, далеко от грохота Сенчала, бродит этот. Или сидит у костра. Или лежит в спальнике. Или карабкается на голую скалу, что помнит след лапы Лоркхаджа. В свете двух лун каждый жест его — запись. Словно Азура глядит с чертогов, пересчитывает движения. Словно пустыня — страница  Джа-Ка'джей без полей. До чего знакомы эти движения. Он повторяет их с тех пор, как впервые пригнал бакки на юг — подростком, с клыками, что только прорезались, и хвостом, полным глупого огня. Здесь, в пустыне, он мог стать иным. Чем-то проще человека. Каджитом, помнящим, кто он есть, без тряпок и Имперских указов. Хочется скинуть всё — как раньше. После стольких лет в Скайриме шкура слишком бледна, солнце сожжёт. Но нигде больше, клянусь хвостом Мане, он не чувствует такого стояка. Нигде. Он бродит весь день — и каждый шаг пульсирует в паху. Движение песка — зачерпнёшь горсть, пустишь сквозь когти на предплечье — отзывается как прикосновение. Не песок. Когти. Её когти. Чем нестерпимее жар из пасти самого Лоркхаджа, тем туже натянута его плоть. Тёплые камни под босыми ступнями заставляют сглатывать слюну, солёную от пота. Он садится на корточки прямо на горячий камень, берёт себя в лапу. Песок сыплется на бедро. Он трёт себя медленно — глядя на горизонт, где две луны встретятся. Из горла — урчание, низкое, на грани рыка. Земля принимает, как принимает пот и слёзы всех каджитов, что проходили здесь.

Когда луны садятся, он разводит костёр — спокойный теперь, когда семя ушло в песок, — жарит мясо на вертеле, закутавшись в одеяло.

(Я всё понимаю, автор из ЮАР и в книге в количестве африканской тематики, но на герое-псаммофиле уже не мог сдержаться. Оригинал из Landscapes with Figures, SJ Naudé)