Я бы упрекнул автора в некой скованности и робости. И связано это не с недостаточностью таланта. Чуть-чуть не хватило воображения и последовательности в миростроительстве, некоторого отрыва от реальности и правды. Финал романа с появлением чудесным образом спасшейся императрицы Екатерины Алексеевны можно трактовать как комичный. Уж больно это напоминает веру белых эмигрантов в не менее чудесное спасение императора Николая II. Напрягает сбивчивость романного ритма. Начинается роман и движется к своей половине вдумчиво и не спешно. Во второй половине роман ускоряется, а концовка выглядит надуманной и смазанной.
На ниве литературной альтернативной истории читатель очень ждет побольше деталей придуманной реальности. Автор романа, как мне кажется. Этого не понимает. Он остается в значительной степени в жестких рамках матрицы наших интеллигентских камланий на тему русской души и вот этой всей мути и хтони. Однако, безусловно это совершенно достойное и небезынтересное чтение. И даже то, что автор нам подарил, показывает, что детализировать придуманное и беспрецедентное он умел. Но весь этот интеллигентский наш морок очень властен и переламывает через колено даже очень способных авторов.
Упрекать роман в отсутствии психологической глубины, четкой проработки характеров главных героев не стоит. Это все-таки беллетристика. Хотя конечно же бросается в глаза очевидная некомпетентность автора в делах социальных. Он воздушный такой, как и большинство его коллег по Серебряному веку. Они зависали в воздухе, они все были воздушными, наивными, но чудовищно невежественными в том, о чем пытались судить. И революционная реальность потом все это проявила. Черни и вообще простого народа он боялся. Он выдает сугубую интеллигентскую социальщину, хотя был шанс вырваться из порочного, замкнутого круга интеллигентской повесточки. Но не получилось. И то, что его в конце жизни занесло в открытую поддержку раннего итальянского фашизма, является свидетельством того чудовищного бардака, который царил в не очень прочных головах наших творцов Серебряного века. И написал он публицистический цикл «Мысли о фашизме», который уже не вырубишь топором. Правда умер он туберкулеза в 1928 году, а потому зверств фашизма периода расцвета не застал, но все же…И это тоже прибавляет ему неуместности какой-то, сиротства.
Вообще русская дореволюционная историческая беллетристика была склонна к замечательной нотке конспирологии. Достаточно вспомнить о том, какую странно важную роль играла мальтийская тема в нашей исторической прозе 19 века. И эту тему еще только предстоит изучить пристально. И у Первухина очень жирно прописана линия иностранных помощников и советников Пугачева. Как сегодня выясняется, весьма актуально звучит и старообрядческая тема.
Вообще замах в романе был на гораздо большее. И самое обидное – способностей у автора было предостаточно. Но вышло как вышло, и все равно этот роман – крайне примечательная веха в истории нашей литературы, особенно жанровой. Нам нужно больше ценить такие жанровые изыски. И, кстати, роман можно вполне себе интересно экранизировать, чуть-чуть исправив недоработки уже в сценарии. В конце концов это же не священный шедевр нашего брильянтового литературного канона.