Дорогие друзья! Как вы уже заметили, я начал на этой страничке несколько циклов. Цикл литературных историй. Уже внушителен цикл эдаких искусствоведческих эссе. Наклевывается цикл городских фото-элегий или наблюдений. Хочу начать еще один цикл - ретро-рецензии на работы русских дореволюционных писателей второго и третьего ряда. Обожаю сейчас копаться в наших литературных сокровищах и изысках. Как же мало мы знаем о собственной литературе! Начинаю совершенно произвольно с Михаила Первухина и его романов в жанре альтернативной истории.
Первухин Михаил. Пугачев-победитель. 1924 г.

Иногда мне кажется, что история русской литературы пала жертвой особой разновидности коррупции. Назову ее интеллектуальной коррупцией. В огромном многообразии русской словесности последних двух веков кем-то выхвачен какой-то круг «своих» писателей, определенный согласно каким-то, не до конца ясным критериям. А целые массивы заслуживающих внимания текстов преданы почти глухому, какому-то почти безнадежному, очень последовательному, даже излишнему забвению. Особенно не повезло авторам, которые оказались совершенно неуместными на сломе эпох. К числу таких неудачников относится Михаил Первухин, оказавшийся за границей гораздо раньше 1917 года, да еще и в стране, далекой от основных колоний-рынков нашей эмиграции – Италии. Как-то странно он умудрялся быть со всеми знакомым, но ни к кому не приставать. Вроде яростный противник самодержавия и даже высланный из страны как «опасный мятежник», но не социалист. А скорее радикальный либерал. Вроде близкий знакомый Горького и регулярный посетитель Капри, но опять не социалист. Вроде поварился в кругу великих Чехова, Толстого и Куприна, но к большой литературе не пристал. В годы исторического перелома он отметился в совершенно неуместном для того времени жанре – беллетристике, жанровой литературе. Причем оказался в числе первопроходцев в таком необычном для нашей литературы направлении. Как альтернативная история.
Вышедший в 1924сгоду роман «Пугачев-Победитель» оказался в странной ситуации «без читателя», «без публики». К советскому читателю вход ему был закрыт. Эмигранты в Берлине, где роман был опубликован, жили другими грезами и фантазиями, мечтали о том, что вот-вот…Антимонархизм Первухина был неуместен и странен. Читающая эмигрантская публика наличествовала, но уже не массовая, а скорее разбитая на белградский. Берлинский, парижский, пражский и прочие кластеры, которые разбивались на кружки своих, не совсем своих и чужих. А для этого романа нужна была публика широкая, более или менее уверенная в себе, сытая, способная мечтать, а не только спорить.
В этом романе Емелька Пугачев умудрился победить и занять Москву, но на время. Безусловно придуманная автором вторая великая Смута была как эхо 1917 года, который Первухин не принял и с которым боролся как мог пером. Очень чувствуется, что автор происходит из недр русской классической прозы. В этом романе есть очень хорошие куски. Автору особенно удаются диалоги. Первухин даже несколько перебирает с языковыми специалитетами в речи героев. Нужно признать, что воспроизвести подобие языка 18 века, аутентику той эпохи автору не удалось, не удалось и поиграть в подобие, эквивалентность. Русский язык тогда был шарнирной куклой, он только становился, пребывал в прекрасном и животворном хаосе – поигратьв спектакль становления языка было бы крайне интересно. Здесь же скорее читается александринская эпоха, стандарт изображения которой в литературе задал Лев Толстой. Во времена Первухина аутентику еще не совсем умели делать. Тогда скорее стилизовали. Как Кузмин или Садовский, или играли скорее по геному Тредиаковского разношерстные авангардисты и прежде всего Хлебников, но все это было далеко от Первухина. Кроме того тогда еще в нашей культуре еще не было достаточного опыта Другого. Которым европейскую культуру заразили антропология и этнология. До чего-то подобного манновскому «Иосифу и его братьям» нашему роману далеко.