Ватто как самый чеховский художник в истории

Пожалуй, только в пригородах Петербурга и в Версале можно ощутить эту очень особенную нездешнесть. Бывая там в дождливый день, иногда на каких-то поворотах, в каких-то уголках, в какие-то мгновения ощущается это самое иномирье, которое иное не совсем, не на совсем, не до конца, не до ощущения тревожности. Это действительно опыт меланхолии, которая сегодняшнему городскому жителю, онлайново и социально включенному, не очень знакома. Этот житель не совсем понимает, как это работает. Мне лично немного легче, потому что даже в своем возрасте, наверное из-за некоторой степени невоспитанности, неинтеллигентности и по причине южного темперамента, я пребываю в эдаком чувственном фовизме и чистоцветье, определенности и ясности.
Иное дело Ватто. Он смог поразительно тонко и, что самое удивительное, крайне точно отразить какое-то никакое настроение, тоску ни о чем и ни от чего. Тоску, которая приключилась, набежала как легкий ветерок, как-то так, почему-то и не важно почему…И не нужны все эти почему и зачем. В мире Ватто царит просто так. Как и в жизни каждого из нас.
И живописная техника Ватто работает именно на это. Широта и размашистость мазка Рубенса истончается, миниатюризируется. Нет-нет, здесь не происходит эдакое измельчение и следовательно измельчание Рубенса. Ватто абсолютно точно и очевидно произрастает из Рубенса. Но из чего в Рубенсе растет Ватто? Мне кажется, из задушевности и приятельской легкости и ненатужности эрмитажной «Камеристки» Рубенса, которую он кстати точно видел в коллекции Кроза, своего патрона. Ватто знал и понимал телесную чувственность Рубенса, но он не был связан контрактом с Контрреформацией. Ватто не участвовал никак в религиозной гонке вожделений. Ватто роднит с Рубенсом и почти животное понимание колорита. Ватто все понял про цвет. Именно поэтому колористическая сила у Ватто операционна, приглушена, но какая же это сила! И какой же это черный в эрмитажной «Капризнице». Совсем как рубенсовский черный в эрмитажной же картине «Персей и Андромеда»! Это даже не сила, а мощь!
Ватто, и в этом он тоже через Рубенса, наследник Барроччи, умел вплетать в картину человеческого чувствования и мир вещей – вплоть до складок одежд и драпировок. Ватто обладал этой баррочиевской, по-звериному цепкой режиссурой жеста и размещения человека в пространстве. Ватто умудряется достичь невероятных высот в режиссуре картинного действа, которое в своей убедительности равно дошедшим до нас парковым фонтанам и скульптурам, зданиям и архитектурным ансамблям.
Очень любопытно, но Ватто не интерьерный художник. Почти все у него происходит «на улице». Видимо дает о себе знать какая-то патологическая его клаустрофобия. Чем-то пугало его интерьерное существование. А силенок как-то с этим жить ему не хватало, как хватало…Чехову. Именно Чехов постоянно приходит в голову, когда я говорю и думаю про Ватто. Они оба создали какое-то даже не вечно, а цепко актуальное искусство. Из чего-то жутко и непоправимо конкретного и преходящего они смогли выжать вневременное.
Ватто, как и Чехов, невероятно актуален именно сегодня, когда в городах появилась новая галантность с поправкой на политкорректность и прочие глупости. И сегодня у множества молодых и не молодых горожан случается легкая кручина без причины, без жирной и зримой, пошлой в своей очевидности и назойливости причины. И сегодня человек выражает свое чувствование в вещи. Мы опять живем в окружении чувствующей и чувственной вещности. Наши задумчивость и сосредоточенность аранжируется складками на наших одеждах, а не только на лбу или в уголках рта.
Самое удивительное – ни Ватто, ни Чехов не были эскапистами, они не бежали от реальности, они не укрывались в парках и усадьбах от Истории. Ватто оставил поразительные в своей виртуозности и гораздо более значительные художественно сценки военного быта, которые менее популярны у зрителя, но являются настоящими вершинами мировой живописи. Чехов честно поехал на Сахалин и расплатился за этой преждевременной смертью. Оба кстати были весьма болезненны.