Можно собрать целую галерею операционного, интуитивного импрессионизма в живописи 17 века. В пейзажной графике Рубенса и пейзажной живописи Л. Ваддера, в натюрмортах Рейкхальса и Кухнях В. Кальфа, пейзажных картинах Гойена и А. Кейпа и т.д.
Импрессионизм ведь прост на самом деле. Он прост, потому что замахивался на очень простые и почти одноклеточные художественные и содержательные задачи. Импрессионизм – это искусство эскапизма, бегства из сложности, из оскала резко усложнившейся, саморазоблачившейся и озверевшей реальности и современности. Импрессионизм был искусством невидения и неведения. За редчайшими исключениями вроде предтечи Курбе и отчасти Мане. Импрессионизм – это пример движения навстречу зрителю-потребителю, когда эстетика подготовительных материалов становится главным методом. Строго говоря, операционные импрессионизм и фовизм, кубизм и пуантилизм были всегда. От графики Луки Камбьязо до скетчбуков Тернера. Импрессионизм прикончил самою культуру завершенности и законченности, авторской ответственности. После уже опознаваемо и зримо законченной (значимой) живописи на Западе не было. Преимущественно, в главном уже не было.
17 век – это время способности к завершенности художественного произведения. Любопытный парадокс. Старые живописцы с головой были погружены в рынок. Немногое из-под их кисти выходило не на заказ. Однако е художнической самости и творческой независимости в них было гораздо больше, чем во всевозможных «истах», которые буквально жаждали признания со стороны публики и маршанов.
Любой нормальный и способный копить опыт и учиться, расти потребитель искусства будет неизменно, вечно возвращаться к искусству 17 века, которое и было собственно искусством, в строгом смысле искусством. 17 век нам абсолютно понятен. Понятен полнотой отображения реальности. Собственно 17 век показал впервые в истории портрет современности, мозаичную полноту социального и индивидуального существования человека.