А не самый главный из сонма постимпрессионистов Фриез вдруг выдаёт прозрение – «Руанский собор», который очень многое предвосхитит в истории европейского искусства. Так, Эрмитаж, имеет право на свою версию истории мирового искусства, на свою поправку. Поправку конституционную.
Только русские и американцы смогли умыкнуть из скупой, самовлюблённой и кровавой континентальной и островной Европы частички европейского художественного генома. Вещи сущностные. Американцы при помощи денег, русские при помощи монаршей воли, интуиции некоторых коллекционеров и, прежде всего, Судьбы. Иначе не было бы в России прекрасных осколков Высокого Возрождения (Леонардо, Микеланджело, Рафаэля, Джорджоне – авторы просто краеугольные для европейского самосознания).
Или не было бы в России импрессионистически-постимпрессионистического Лувра имени Щукина и Морозова. Или не было самого настоящего монумента, ослепительного в своей достоверности и очищенного от всевозможных мистификаций и социокультурных инженерий, храма европейского искусства XVII века. Этой вершины истории масляной живописи всех времён.
Эрмитаж прекрасен своими комплексами памятников, именно такими культурными продуктами с высокой добавленной стоимостью. Именно такими являются и Галерея героев 1812 года, и Романовская галерея, совершенно уникальная, удивительная галерея Чесменского дворца (после реставрации всех пятидесяти восьми картин мир будет ошарашен галереей, которая является как бы стоп-кадром всего монаршьего населения Европы екатерининского времени). Таковы и лоджии Рафаэля, которые …не ясно… и копии ли, и Рафаэля ли... Такова коллекция рабочих образцов Императорского фарфорового завода, этого одного из первых фарфоровых производств вне Китая.
Таковы комплексы окраин двух великих Ойкумен – древнегреческой (Северное Причерноморье) и китайской (Дуньхуань и оазисы), в которых эти цивилизации отразились полнее и интереснее, чем даже то, что осталось нам от метрополий. Таким комплексом является замечательной и пока ещё не полностью оценённая коллекция русской иконы и монументальной живописи.
Таковым является несравненный в своей полноте и величии комплекс памятников Великого Евразийского Сухопутного океана, начиная со времён палеолита. Таков великолепный комплекс супрематического фарфора, одной из вершин великого русского авангарда. Подобные комплексы, наборы памятников можно перечислять бесконечно…
Нет-нет! В Эрмитаже есть и шедевры. Эти прекрасные одиночки, пики, рассекающие небо.
Например, «Площадь согласия» Дега. В Дега, с одной стороны, был врождённый импрессионистический геном, импрессионистическая физиология. С другой стороны, это был самый культурный, технически оснащённый и одарённый из когорты импрессионистов, который мог выпорхнуть куда угодно. Например, в символизм на языке раннего Кватроченто или натурализм похлеще Бастьен-Лепажа, или в такой салон, в котором Жером и Бугро нервно курили бы в сторонке, или в пост-импрессионизм самого радикального толка, как это было в его поздних пейзажах и даже индустриальной литографии. Но «Площадь согласия» — это какой-то невероятной высоты канон (живописный) импрессионизма, до которого ни один записной импрессионист так и не дотянулся. Да и сам Дега больше к нему не возвращался, так как, как художник, он был больше импрессионизма, был не сводим к только импрессионизму.
Или ренуаровская «Девушка с веером». Энгровский период в творчестве Ренуара — весьма спорный период. Там много безжизненной формы, много канона, много языка, в котором было слишком много художественных нот. Но этот портрет совершенен. В нём, собственно, понятно, зачем и почему Ренуару нужен был оммаж Энгру. Собственно, это одна из лучших вещей всего ренуаровского творения.
Или эрмитажный Ватто. Во-первых, сама эрмитажная коллекция Ватто — это великий шедевр по диапазону разнообразию и неизменной живописности этого великого мастера, одного из величайших. Эта коллекция уникальна. Это не собрание шаблонов галантных сцен, это не услаждение буржуазного и пошлого англосаксонского вкуса.