Когда в квартиру напротив приезжают врачи
Эта песня звучит, моя песня звучит

Не кажется ли странным, что то, в отношении чего лирическая героиня занимает отчаянную позицию молчания, в сути ее не касается, а высшая точка накала до странности абсурдна?

Молчание производится не о домашнем насилии или какой-нибудь гнетущей сокровенной тайне, но об событиях буднично происходящих вовне, в подъезде - мрачных торчках, соседях алкашах, скорой. Хочется спросить - что можно умолчать о страдании другого, причем достаточно далекого, чтобы иметь с ним тесные воображаемые отношения?
И умолчать таким образом, чтобы молчание превратилось в призыв - говорить. Это можно было бы свести к заурядной активистской мысли - страдать за страдания другого, о котором я знаю только то, что он заставляет меня о себе страдать. Такая логика охотно делает из другого подручное средство для своих целей; в данном случае компиляция других в виде помех - это средство молчания не о них, но через них.
Это вполне могло бы являться формулировкой истерической речи - отчаянно замалчивать (или говорить, что одно и то же) о том, что тебя не касается, чтобы посредством этого выдающегося кляпа умалчивать совершенно иное.

Таким образом, героиня парадоксально настаивает на том, что она может умалчивать проблемы Другого, страдать от имени этого другого, но при этом одновременно сознавая его чуждость.
Это своеобразная интроекция, где другой-чуждый, находящийся на лестничной клетке, не имеющий в фокусе своих проблем отношения ко мне, - все-таки мною присваивается как организатор моего страдания. Как бы другой ни был отчужден в своих страданиях от меня, я присваиваю и ориентирую способ его страдания на себя.