Истерия и “Кис-Кис”

В «Молчи» - группы «Кис-кис» , (уж не вспомнить лиц всех моих проводников по альтернативному року, как и любителя “Кис-кис”, образ которого нещадно потерян в проплешинах памяти, выеденных, по всей видимости, градусом, вечно сопутствующим знакомству с «музыкальными проводниками») я, к удивлению, наткнулся на замечательный парадокс, возникающий на уровне припева казалось бы простенькой песни, целившейся своей драматургией в инвариантные образы, с материнским молоком впечатанные в опыт постсоветских подростков.
Вопрос можно было бы поставить так - о чем все-таки молчит героиня? Или сформулировать иным образом - что она, собственно, такого сокровенного замалчивает?
«Молчи» - открывается припевом

Молчи, когда бухой сосед на свою тёлку кричит
Когда в подъезде снова кто-то мрачно торчит
Когда в квартиру напротив приезжают врачи
Эта песня звучит, моя песня звучит

И продолжается введением в обстоятельства молчания -
лирическая героиня пишет это из комнаты (адресатом, вероятнее всего, выступает молодой человек), по всей видимости, той комнаты, за которую так отчаянно боролась Вирджиния Вулф. Комнаты, фигура которой по сей день тесно спаяна с событиями женской литературы и интимное значение которой как никогда выходит на первый план в наше время. В то время, когда своя комната, для европейских условий это распространенная данность, она тем не менее не утрачивает свой сакральный статус в женской ситуации. Тут можно обратить внимание на ту озабоченность, встречающуюся у девочек-подростков в отношении этой самой комнаты, и, напротив, на те спартанские, эстетически непритязательные или же обсессивно стерильные условия, которые мы встречаем у мальчиков, если последние были, конечно, вовлечены в процедуру желания в отношении пространства, а не само пространство было организовано за них. Можно было бы сказать так - комната девочки говорит, претендует на воплощение некой сущности ее хозяина, она изобилует знаками, тогда как комната мальчика, как правило, остается в той или иной мере безличной, лишь в зрелом возрасте обрастая фаллосами – серийными атрибутами престижа в виде марок, бутылок дорогого алкоголя и т.д.
Порой случается так, что женская литература пишется не в комнате, но на комнате.
Но не менее интересный вопрос - вопрос различия мужского и женского избыточного накопления в пространстве.
Однако вернемся к тексту

Я пишу тебе это из комнаты
Собираю слова по вокзалам
Мои мысли горечи полные
На листке и под одеялом
Моя юность кажется вечностью
Через призму стеклянных бутылок
Видно улицы бесконечные
И посады панельных могилок
Все друзья мои по парадным
Коротают беспечную молодость
Лишь бушующий скверный характер
Да наивная детская похоть
Дома проще должно быть казалось
Быт съедает всё самое лучшее
Не смотри, опусти глаза вниз
Не слушай!

Помимо набросков дурной бесконечности - бесконечности актуальной, столь свойственной истерическому пониманию времени,
времени до абсурдности статичного, замкнутого

Моя юность кажется вечностью
Через призму стеклянных бутылок
Видно улицы бесконечные;

Все друзья мои по парадным
Коротают беспечную молодость

Мы сталкиваемся с забавным самосаботажем, настойчивостью в отношении наличного положения дел, то есть самой дурной бесконечности. Призыв «не слушать» мы можем отнести к идее потенциальной надежды: «не слушать» не потенциального референциального родителя погрязшего в синкопе, угадываемого в носителе «покойных надежд», но не слушать сам пассаж, выговаривающий надежду на перемены

Иногда мне становиться страшно
Что со мной никогда не случится
Убежать и в кого-то однажды
До беспамятства просто влюбиться
Мое счастье в том, чтобы вырасти
И уехать подальше отсюда
Нету повода больше для грусти
Здесь я точно счастливой не буду
Здесь меня никто не удержит
Не заставит с собой быть рядом
Тут покоиться чья-то надежда
Мне такого исхода не надо
А пока наплевать на жалость
Задыхаясь вновь от удушья
Не смотри, опусти глаза вниз
Не слушай!

Вернемся к наиболее интересному - припеву

Молчи, когда бухой сосед на свою тёлку кричит
Когда в подъезде снова кто-то мрачно торчит