Особенность любой сказки, даже самой странной, в том, что когда к ней находишь ключи, происходящее в тексте сразу становится логичным, и это, собственно, отличает наполненную живыми символами историю от постмодернистской хуйни. Живой символ не натягивается и не перекручивается в интерпретации куда попало — он всегда раскрывается многомерно, но сохраняет при этом плотную и конкретную суть.

Например, если смотреть на символы, видно, что «Царевна-лягушка» — абсолютно шаманская сказка.

История начинается с женщины, умеющей обращаться лягушкой, и она шаманка. У шаманов часто проявляются те или иные звериные ипостаси — и лягушка ничем не хуже других. 

Когда Ивана-царевича просят затребовать у жены каравай испечь, она творит волшебство — печёт хлеб, который описывается так: «...изукрасила каравай разными узорами мудреными: по бокам — города с дворцами, садами да башнями, сверху — птицы летучие, снизу — звери рыскучие…». Города и дворцы — это средний мир, тот, где ходят живые. Птицы — это верхний мир, звери — нижний.

Следующей задачей Василисы становится работа с нитями (нужно соткать ковёр) — и эта работа на самом деле тоже шаманская. Не только ведьмы работают с нитями и иглами — шаманы с этим работают тоже, но иначе. Сшить одно пространство с другим, протянуть нить из прошлого в настоящее в шаманском путешествии, вырезать сгнившую ткань, соединить расползающийся в психике разрыв — это тоже вид магии, и это то, с чем сталкиваешься в той или иной форме, даже если это не физическая нитка и физическая иголка. Василиса не просто соткала ковёр — по сути она вышивает целое пространство.

И приезжает она на пир, и сопровождает её гром и грохот, и начинает она камлать — и кости с вином становятся птицами и озёрами, и встаёт призрачный образ прямо посреди дворца, пока Василиса танцует.

А дальше Иван-царевич делает ошибку. Он запирает Василису в сказочном проклятии, сжигая лягушачью кожу, — и она снова преобразовывается уже в другую форму, становится белой лебедью. Так она застревает в мире мёртвых.

Дальше ему приходится проходить длинный путь — это в принципе классический катабасис, где Ивану как герою приходится живым спускаться в нижний мир. И он бы и не дошёл, вычисляя по навигатору, куда ему нужно, потому что такие места по обычным координатам не вычисляют,  — но благодаря встрече на дороге он получает волшебный предмет и идёт за клубком.

Переход здесь полузаметный, но если знать, о чём речь, довольно очевидный. В шаманских путешествиях ты встречаешь духов в звериных формах, здороваешься с ними, разговариваешь, спрашиваешь, куда нужно идти, — и так Иван встречает медведя, селезня, зайца, щуку, и каждый из них на самом деле что-то ему в итоге даёт. На самом деле путешествие Ивана могло бы закончиться, если б он съел кого-то из них, потому что в этом случае он железно бы застрял, — в таких местах нельзя ни есть, ни пить. Так он приходит к проводнику (Баба-Яга), а потом и к громадному дереву, что тоже довольно канонично.

Это всё — очень знакомые и известные символы. Вот переход и тот, кто его охраняет. Вот женщина в мире мёртвых, и чтоб её вернуть в мир живых, необходимо соблюдать правила и не заблудиться. Вот дерево, к которому выходят, — и происходит фантасмагория трансформаций из одного в другое. Вот мёртвый, который не отходит без ритуального действия — слома иглы. Это символы, без раскрытия которых сказка остаётся просто перебором событий. Это символы, которые узнаваемы, если на них смотреть. Метафорический знак здесь буквален и раскрывается достаточно прямо.