Здесь-то в упрёк Талькову и ставят ресентимент. Ощущение, что певец получает критику «впридачу» и за всю ту поросль патриотических артистов, появившихся под его влиянием. Но сама по себе «белогвардейщина» Талькова тоже была очень советская, — меланхоличная, страстная, обречённая. Во времена Застоя так изображали белых в кино (или пели про них песни, вроде «Поручика Голицына»).
Если смотреть на фильмы о Гражданской в России как на вестерны, то белые, безусловно, были индейцами, типичными Другими. Как пишет Иван Жуковский-Волынский:
«Благородные» и «неблагородные» дикари, украшенные непонятным золотым шитьём и эмалевыми штучками, элементами костюма (излишними и избыточными по мнению советских, вроде перчаток), «странными» представлениями о чести, жестокостью (i.e. правами свободного человека).
В фильме Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» этот нарративчик прямо эксплуатируется – хрестоматийная сцена с нападением на поезд «белобандитов» и дальнейшие перипетии в степи представляют собой развернутую и намеренную цитату из какого-нибудь Джона Форда. «Марковцы», «дроздовцы», «купцы третьей гильдии» – это сиу, черноногие (сик-сики) и пауни с ирокезами.
Тальков не создал принципиально нового персонажа или образ иного будущего. Знаменитый герой его песни — бывший подъесаул Миронов, избравший сторону красных, но в конце войны расстрелянный большевиками. Красные покончат с казачеством как с классом — и, на примере судьбы Миронова, автор показывает ошибочность его выбора. Но даже в песне, как и в реальности, по-прежнему побеждают красные. Тальков не позволяет случится чудесному спасению, эмиграции или чему-либо подобному в сюжете своей истории.
Поэтому, когда музыканты «Спасательного круга» хором затягивают «Любо братцы, любо» прямо посреди баллады «Бывший подъесаул» это звучит не только эпично, но и горько-иронично, будто напоминая, что перед нами не настоящая казацкая песня, а постмодернистский пастиш, созданный глубоко советским человеком.
Выходя на сцену в китчевом мундире с орденами, пропевая о том, как «срубая головы церквям» и «славя нового царя» Россия была убита «новоявленными иудами», Тальков шёл войной против всей советской системы с её сложившейся традицией, пропагандой, историческими нарративами. Он противопоставлял русскую революцию самой России.
Передразнивая и пародируя Ленина, прямо посреди апокалиптичного арт-рокового соло в песне «Россия», Тальков скажет: Революция, которую хотели только большевики — свершилась!
Но что Тальков предлагал взамен коммунистической утопии? Песню Россия на концерте предваряет вот такой стих:
«Когда - нибудь, когда устанет зло
Насиловать тебя, едва живую,
И на твоё иссохшее чело
Господь слезу уронит дождевую,
Ты выпрямишь свой перебитый стан,
Как прежде, ощутишь себя мессией
И расцветёшь на зависть всем врагам,
Несчастная Великая Россия»
Мессианство! Россия вновь должна была выполнить некую великую цель, миссию. Стало быть, народу вновь придётся жертвовать собой ради Сверхидеи? Чтобы враги завидовали?
Было ли у Талькова видение будущего, позитивная программа, мечта? Кроме высказанного в «Я вернусь» желания спеть «на первом дне рождения страны, вернувшийся с войны»? Отчасти, ответ на вопрос даст его любовная лирика. Тальков написал десятки композиций, драматургия которых вращается вокруг любовных треугольников и сердечных страданий. Эдакие банальные мелодрамы, в просмотр которых по телевидению и устремится постперестроечная женская публика (считай целевая аудитория Талькова).
Чем ещё была «Санта-Барбара» или «Богатые тоже плачут», как ни лирическим эскапизмом целого поколения? И, кажется, «на привале», когда «утихают бои» Тальков мог предложить лишь это.