#нейроАрго

ТРИЖДЫ СИНИЙ
(посвящается Александру Переверзину)

У папы моего был тоже мотоцикл Иж.
Юпитер не Юпитер — мне неведомо,
Но знаю: был с коляской.

В ней мама ездила-боялась.
Каску нацепив, как Пенелопа,
Что не ждёт, а едет рядом с Одиссеем
В неизвестность.

Богам известно только лишь
Зачем, но папа приобрёл его
Заместо Москвича.
Иж синим был.

Его, конечно, обмывали.
Ещё. Ещё. Ещё.

Тогда мой папа часто синим был.
Под цвет машины, неба и свободы,
Которой не умел распорядиться.

Ругала мама сгоряча, но ездила
С ним вместе по грибы. И иногда
В эмалированном ведре, на дне,
Подрагивали ягоды малины,
Как живая лава.

А дальше предоставлю
слово маме:

«Я помню: мир был гулким и стальным,
И воздух пах бензином и свободой.
Казалось, мы вовек не долетим
До той черты, что названа «природой».

Но парки ткут извилистую нить,
И та дорога — помнишь? — шла в ремонте.
Камней и ям не в силах объяснить,
Я вдруг сошла с седла на горизонте.

Я выпала из времени. В песок.
Тихонько села, глядя в пустоту.
Мир стал огромен, грозен и высок.
И я ждала, как ждут в аду — весну.

А он всё ехал. Ветром унесён,
Не ведая, что груз его стал легче.
Как Одиссей, гребущий в унисон
С забвением, штурвал сжимая крепче».

Тот Иж был синим, как глаза отца,
Когда он, возвращаясь, сбавил ход.
И в этом синем не было конца,
Лишь горизонт, бегущий в свой черёд.

А вечером — малина на столе,
И синий Иж, обмытый тишиной.
Но кто-то третий сел на той земле,
И этот кто-то был совсем чужой.

Он ел малину. Медленно. С руки.
Смотрел, как мы, и говорил, как мы.
И синий Иж, застывший у реки,
Гудел всю ночь, как будто из тюрьмы.

И я не знаю, кто из нас живой.
Я ем малину. Медленно. С руки.
И синий Иж, накрытый синевой,
Всё ждёт, когда мы станем — ездоки.