Сразу же, как только вы оказываетесь в Сахаре – в первый раз или в десятый, – вы замечаете тишину. Невероятная, абсолютная тишина царит вне городов; да и внутри, даже в самых оживлённых местах вроде базаров, в воздухе есть приглушённость, словно сама тишина – это сознательная сила, которая, не терпя вторжения звука, тут же ослабляет его и рассеивает.
Вы выходите за ворота крепости или города, проходите мимо лежащих снаружи верблюдов, поднимаетесь на дюны или выходите на твёрдую, каменистую равнину и некоторое время стоите в одиночестве. И вскоре либо вас пробирает дрожь, и вы спешите обратно за стены, либо вы продолжаете стоять и позволяете случиться с вами чему-то очень странному — тому, что переживает каждый, кто здесь живёт и что французы называют le baptême de solitude.
Это ощущение единственное в своём роде и не имеет ничего общего с одиночеством, ибо одиночество предполагает память. Здесь же, в этом целиком минеральном мире, освещённом звёздами, как сигнальными огнями, исчезает даже память…
Внутри вас начинается странный и отнюдь не приятный процесс – своего рода возвращение к исходному состоянию. И у вас есть выбор: сопротивляться ему, настаивая на том, чтобы остаться тем, кем вы всегда были, или позволить ему идти своим ходом. Ибо никто, пробывший в Сахаре хоть какое-то время, не остаётся тем же, кем был по прибытии.
…Возможно, логично было бы спросить: зачем туда ехать? Ответ в том, что человек, однажды побывавший там и переживший это крещение одиночеством, уже не властен над собой. Побывав под чарами этой огромной, светящейся, безмолвной страны, он уже не находит нигде такой же силы; ни одно другое место не способно дать ему то высшее, почти исчерпывающее ощущение — существовать посреди чего-то абсолютного.
И он возвращается — какова бы ни была цена во времени или в деньгах. Потому что у абсолютного нет цены.
Пол Боулз, «У них зелёные головы и голубые руки: сцены из нехристианского мира»
Сравним с Джеком Лондоном:
У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее, всего сокрушительнее
Белое Безмолвие
в его бесстрастности. Ничто не шелохнётся, небо ярко, как отполированная медь, малейший шёпот кажется святотатством, и человек пугается собственного голоса. Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира, он страшится своей дерзости, остро сознавая, что он всего лишь червь. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения. И на человека находит страх перед смертью, перед богом, перед всем миром, а вместе со страхом — надежда на воскресение и жизнь и тоска по бессмертию — тщетное стремление пленённой материи; вот тогда-то человек остаётся наедине с богом.
Джек Лондон, "Белое безмолвие
"