Читаешь Шекспира в благообразных советских переводах - зеваешь. Читаешь в оригинале - только успеваешь тянуться за попкорном, это был Game of Thrones своего времени: экшн, убийства, интриги, каламбуры, похабные шутки. Чемпион по последним не что иное, как “Ромео и Джульетта” - одна из ранних пьес, легкая, как перышко, и с бесконечными любовными double entendres. Причем там отжигают не только парни, но и Джульетта, и кормилица. Вот пример, о котором я узнала от Татьяны на лекции “Кулинарный Шекспир”:

Now will he sit under a medlar tree
And wish his mistress were this kind of fruit
As maids call medlars when they laugh alone -
O Romeo, that she were,
O, that she were
An open-arse, thou a pop’rin pear.

Перевод:
Теперь сидит
Он где-нибудь под деревом плодовым,
Мечтая, чтоб любимая его,
Как спелый плод, ему сама свалилась в руки.
О, будь она, о, будь она, Ромео,
От спелости растрескавшейся грушей!

Даже без понимания двусмысленной шутки это, конечно, великолепно - и поэтично, и пикантно. Но это только один слой, а их минимум три.
В оригинале с грушей сравнивается не девушка, а Ромео. Тут речь еще не о Джульетте, а о более земной Розалинде, и Меркуцио не просто дразнит, а грубо стебется. Эта тональность в переводе потерялась вместе с medlar - мушмулой, которая выглядит довольно необычно с, ээ, развернутыми чашелистиками, из-за которых, как нам сообщает Шекспир, ее звали open-arse. Мушмула также была эвфемизмом «не первой свежести», потому что она должна была чуть полежать и подпортиться, прежде чем станет достаточно мягкой для употребления в пищу.
А pop’rin pear не просто груша, а конкретный вид - из фламандского города Поперинга, особой фаллической формы.

То есть вернее было бы что-то такое:

Ах, кабы сесть ему под мушмулой,
Мечтая, чтоб подруга стала ею —
Такой, что девушки тайком зовут
Смеясь, «открытой задницей».
А ты — наливной длинной поперингской грушей!

Есть и третий уровень - pop’rin созвучно «pop her in». Уму непостижимо, сколько каламбуров Шекспир pop in в 6 строчек, и такие сюрпризы чуть ли не в каждой строфе, как у Пушкина (который на другие языки не переводим вовсе, а подобные шалости тоже обожал).