когда
солнце-желвак
ввинчивается в панель черепа
через ржавые оптические нервы,
и я
не отказываюсь
от логоса вертикали,
от нумограмм наведения
финансовых личинок
и отношений, сплетённых из паутины и проводков,

озарений
в социуме-улье
и в себе — в сырой маслушке сознания,
где по стенам ползут формулы,
а по полу — слизь забытых транзакций.

когда
солнце-клоп
врастает в гипоталамус,
и я
стремглав
возвожу внутри ризому:

любовь — ферментированная желчь,
сочащаяся из желёз под фасетками,
липкий синапс, прошивающий хитин другого,
обмен соками через ранки-порты;

добро — симбиотическая плесень,
растущая на разлагающемся мясе долга,
белый, пушистый мицелий взаимности,
пожирающий отбросы эго;

и неизбежность
смотреть всё глубже
сквозь многослойные плёнки реальности,
сквозь пиксельный дождь и аналоговые помехи,
в твой чудовищно чудный Мир —
в бесконечный улей,
где каждая ячейка звенит кодом 555,
а в сотах мёда — гудит матка смысла,
и даже гниль поёт хвалу Абаздрубазарбру.