Самое интересное, что спор о бусидо в самой Японии начался почти сразу после того, как эту концепцию стали представлять как «вечную сущность» японской культуры. Показателен в этом отношении рассказ Рюноскэ Акутагавы «Носовой платок».

Герой рассказа - профессор Токийского императорского университета, специалист по колониальной политике. Он убеждён, что именно бусидо должно стать духовной основой современной Японии и мостом между Востоком и Западом. Однажды к нему приходит мать умершего студента. Она спокойно и сдержанно рассказывает о смерти сына, и профессор видит в этом проявление особого «духа бусидо», присущего японским женщинам. Однако случайно он замечает, что её пальцы под столом судорожно мнут носовой платок, тогда как лицо сохраняет улыбку.

Вернувшись домой, профессор собирается написать статью о великом проявлении национального характера. Но, открыв книгу шведского писателя и драматурга
Стриндберга, он встречает описание старого театрального приёма: актриса улыбается лицом, а руками рвёт носовой платок, скрывая внутреннее страдание. Приём, когда-то считавшийся выразительным, со временем превратился в банальный сценический штамп. В этот момент привычная картина мира профессора начинает рушиться. Не принял ли он человеческую боль за подтверждение собственной идеологической схемы?

Акутагава иронизирует над интеллектуалом, который настолько стремится обнаружить национальную идею, что перестаёт видеть живого человека. Рассказ был написан всего через несколько лет после того, как бусидо начали активно превращать в государственную мораль эпохи Мэйдзи.

Таким образом, пока одни конструировали образ бусидо как «извечной основы» японской цивилизации, Акутагава показал сам механизм рождения подобных мифов. Серьезная проблема нациестроителей заключается в том, что они больше всех говорят об интересах народа, но зачастую меньше всего понимают его чувства, представления и реальную жизнь. Именно поэтому первые поколения так называемых «национальных просветителей» нередко выглядят оторванными от окружающей их действительности.

Если обратиться к историческому опыту нашего региона, ярким примером может послужить либеральный проект Горской республики начала XX в. Группа мужчин в европейских костюмах и шляпах, получивших европейское образование, перенявших западные политические идеи и оказавшихся во многом оторванными от глубинной кавказской реальности, вышла на политическую сцену в период Гражданской войны, заявив о себе как о представителях интересов горцев. Представьте реакцию среднестатистического жителя Кавказа начала XX в. на известие о том, что правительство Горской республики предоставляет избирательные права женщинам.

Здесь речь не о критике самого факта предоставления женщинам избирательных прав. Вопрос в другом - насколько политически реалистично было ожидать, что общество, жившее в совершенно иной социальной и культурной системе координат, сразу поймет и поддержит подобные инициативы? В то время значительная часть населения региона была занята совершенно другими вопросами, в частности, ожиданием нового имама и возможного возрождения Имамата. Именно этот разрыв между представлениями политической элиты о народе и реальным состоянием самого общества объясняет, почему многие проекты национального строительства оказываются столь непрочными.