Карамзин был одним из важнейших авторов, через которых в России формировалась модерная модель национальной истории. Народ начинал представляться как единый исторический субъект (он вообще впервые становился субъектом истории), обладающий собственной древностью, характером, территорией, политической судьбой и непрерывной исторической линией. Поэтому использование Ногмовым карамзинской модели можно рассматривать как своеобразную, вероятнее всего, совершенно неосознанную попытку описать историю адыгов в тех же национально-модернистских категориях. Но здесь есть проблема - мы не до конца уверены, что текст, который сегодня называется «Историей адыхейского народа», принадлежит Ногмову в том виде, в каком мы его знаем. Сам Шора Бекмурзович или, как он подписывался арабицей Шора ибн Бекмурза аль-Кабарти аш-Шаркаси был человеком совершенно другой интеллектуальной среды. Его мировоззрение формировалось в традиционном исламском культурном пространстве Северного Кавказа. Это особенно хорошо видно по сохранившимся оригиналам рукописей Ногмова. Их структура существенно отличается от привычного нам текста «Истории адыхейского народа». Оригинальное повествование выстроено в классической исламской историографической манере и начинается с Адама, عليه السلام. Той национальной истории адыгов в её нынешней композиции, которую мы знаем по опубликованному тексту, там нет.

Более того, существуют серьёзные сомнения относительно авторства известного текста. В современной историографии высказывается версия, согласно которой текст, впервые опубликованный Адольфом Берже уже после смерти Ногмова, мог быть существенно переработан самим Берже либо сложиться при его участии. При жизни Ногмова этот вариант сочинения, насколько известно, не существовал в публичном обороте в том виде, в каком он дошёл до нас. И тогда возникает совершенно другая гипотеза. Возможно, перед нами не готовая «национальная история», написанная кабардинским алимом, а результат последующей переработки материала представителем новой русской интеллектуальной среды XIX века. Берже принадлежал уже к совершенно другой системе исторических представлений - европейски ориентированной, секулярной и модернистской. Для этой среды было естественно описывать народы через категории нации, национального характера, единой исторической судьбы, древнего происхождения и исторической непрерывности.

Если принимать эту гипотезу, то перед нами очень показательный пример того, как традиционное общество переводилось на язык модерной национальной истории. Причём этот перевод мог осуществляться не только изнутри самого общества. Его мог осуществлять внешний исследователь, который обладал совершенно иной системой исторических категорий и накладывал её на существующий местный материал. Именно поэтому я бы вообще не стал воспринимать подобные заимствования как доказательство какой-то «несостоятельности» адыгской историографии. Это нормальный и чрезвычайно распространённый механизм формирования национальных историографий XIX–XX вв. Современная национальная история практически нигде не возникла из вакуума. Она формировалась на пересечении местных преданий, религиозных и летописных традиций, европейской исторической науки, романтизма, просветительства, а позднее (что наиболее актуально для нашего региона) - советского модернизма.

Даже Карамзин в этом отношении не был каким-то исключением. Его историческая концепция формировалась в интенсивном взаимодействии с европейской, прежде всего немецкой, исторической мыслью. Таким образом, от того, что «История адыхейского народа» была переписана с «Истории государства Российского» адыги не стали славянами, как и славяне заново не обрели себя от текста Карамзина. Скорее и те, и другие начали путь европейской модернизации, встроившись в европейскую методологию и язык описания реальности, в частности прошлого. То же самое происходило с национальными историографиями других европейских народов. Очень показателен пример братьев Гримм. Их работа с германским фольклором была не просто «сохранением того, что существовало с древности».
Продолжение следует…